Часть 5
Я пытаюсь придумать причину такого ночного рандеву, но как назло все мысли остались в той каюте. Я постаралась невинно улыбнуться слегка и проговорила: «Папуль, поехали домой. Я по дороге расскажу. Да, мы действительно были не у кэт. Мы пошли гулять. Я отошла в туалет. Видимо что-то не то съела. Извини, папуль, не хотелось отвечать пока кормила ихтиандра в белом друге.»
Джон Грей стоит неподвижно, его глаза сужаются, пока ты говоришь. Он молчит несколько секунд — этих секунд хватает, чтобы ты почувствовала, как по спине пробегает холодок.
Джон: (качает головой, убирая телефон в карман пальто) Алекс, ты врёшь так же талантливо, как в пять лет, когда говорила, что это не ты съела все шоколадные конфеты, а «пришёл большой пёс».
Он делает шаг к тебе и наклоняется, заглядывая в глаза. От него пахнет дорогим одеколоном и кофе — он явно не спал, ждал.
Он открывает дверь Maybach и жестом приглашает тебя внутрь.
Джон: Садись. Поехали домой. Но сказки про туалет оставь для тех, кто тебя не знает.
Я сажусь на заднее сиденье, и тяжёлая дверь захлопывается с глухим звуком, отрезая меня от ночного ветра, от яхты, от Кими, от этого безумного вечера. Машина плавно трогается, и в салоне воцаряется тишина.
Джон сидит рядом, глядя в окно на проплывающие огни порта.
Джон: (не оборачиваясь) Я люблю тебя, Алекс. Больше всего на свете. И именно поэтому я сейчас не сворачиваю в порт и не вытаскиваю оттуда каждого, кто мог прикоснуться к тебе сегодня. (он медленно поворачивает голову, и в его глазах — усталость и сталь одновременно) Но если это повторится... (он не заканчивает фразу, оставляя её висеть в воздухе, тяжёлую, как свинец)
Машина выезжает на набережную. В зеркале заднего вида ты видишь Катарину — она стоит на том же месте, обнимая себя за плечи, а Ландо неуклюже гладит её по спине. И рядом с ними, у выхода с причала, появляется другая фигура — высокая, растрёпанная.
Кими.
Он смотрит вслед Maybach, пока машина не скрывается за поворотом.
Джон: (тихо, будто про себя) Ты знаешь, я ведь могу всё узнать. Просто звонок — и я знаю, с кем ты была, сколько минут и где именно. (он переводит взгляд на тебя) Я даю тебе эту ночь, Алекс. Не потому, что поверил. А потому, что ты моя дочь. Но следующей ночи у тебя не будет.
Maybach ныряет в подземный гараж дома Грей в Монако, и тишина становится оглушающей.
Я киваю, опустив взгляд на свои колени. В горле стоит ком — смесь обиды, стыда и этого дурацкого чувства, когда тебе двадцать два, а ты всё ещё чувствуешь себя нашкодившим подростком перед отцом. Я открываю рот, чтобы сказать: «Пап, мне двадцать два, я взрослая...» — но он поднимает руку, не глядя, и слова застревают в горле.
Джон: (устало, массируя переносицу) Не сейчас, Алекс. Пожалуйста. Просто... не сейчас.
Лифт бесшумно возносит вас на пентхаус. Я иду в свою спальню, не включая свет, падаешь на кровать в том же платье и смотришь в потолок, пока где-то за стеной не затихают шаги отца.
Мысли не успевают сформироваться во что-то более менее адекватное, как сон накрывает приятной волной.
Утро встречает солнечным светом, пробивающимся сквозь плотные шторы. Тишину разрезает громкий рингтон. Телефон вибрирует на тумбочке. Кое-как разлепив глаза я хватаю телефон и нажимаю «ответить»: «Алло?»
Катарина: (голос заспанный, но уже напряжённый) Ну что? Ты жива? Он тебя не запер в башне?
Я: (лежу на спине, прижимая телефон к уху, смотришь в потолок) Жива. Но ты бы видела его лицо... Я не помню, когда последний раз его видела настолько злым и расстроенным.
Катарина: Боже... А Кими? Он звонил?
Я: Нет. Думаю и не позвонит.
Я замолкаю на секунду, а потом, обдумав, произношу: «И всё-таки. Я хочу ту яхту. Которую папуля обещал мне купить в Италии. А ещё одна подобная выходка и с ней можно попрощаться. Так что, видимо, нужно что-то придумать»
Катарина: (удивлённо) Что? Алекс, ты сейчас серьёзно? А как же Кими?
Я: (усмехаюсь, заправляя прядь волос за ухо) А что Кими? Было классно. Итальянские Альпы — это нечто. Там целый Эверест, если ты понимаешь, о чём я.
Кэт молчит пару секунд. Ты почти слышишь, как она переваривает эту информацию.
Катарина (тихо, с нотками восхищения и осуждения одновременно) Александра Грей. Ты неисправима. Только что твой отец чуть не убил нас всех, а ты строишь планы на яхту и говоришь о Кими... (она вздыхает) ...как о пройденном уровне?
Я поворачиваю голову и смотрю на солнечный блик на стене.
Я: Китти, я не ищу отношений. Я говорила это до, говорю и сейчас. Вечер был прекрасным. Кими — прекрасным. Но жизнь продолжается. И яхта не купит себя сама.
Катарина: (смеётся, но в смехе слышно облегчение) Боже, какое счастье, что я просто аэродинамик, а не твой психотерапевт. Ладно. Яхта так яхта. Но если Кими спросит меня, как ты о нём отзывалась... что мне сказать?
Я: (улыбаешься закрытыми глазами) Скажи, что я покорила Эверест, но гида ей не нужно. Справляется сама.
Я переворачиваюсь на бок, поджимая под себя ноги, и телефон зажат между ухом и подушкой. В голосе слышна усталость, но не от сна, а от этого вечного балансирования между «хочу всё» и «папа увидит».
Я: Китти, если ещё раз такое повторится, отец действительно ничего мне не купит. Яхта уплывёт в другие руки, а я останусь смотреть на неё из окна своей спальни, как Золушка до бала. Так что... (ты замолкаешь, и Кэт, знающая тебя сто лет, уже (хоть раз в жизни) готовится услышать что-то разумное, типа «завязываю с вечеринками».
Катарина: (настороженно) Так что?
Я: Так что придётся быть осторожнее.
Катарина: (пауза) ...Ты серьёзно? Не «отказаться»? Не «взрослеть»? А просто... (она издаёт полу-стон, полу-смех) Алекс, ты неисправима, ты знаешь?
Я: (улыбаюсь в подушку) А что делать? Я не идиотка, чтобы отказываться от вечеринок. Просто теперь будем умнее. Никаких «я у Кэт», никаких маяков в порту в два ночи, никаких... (ты запинаешься) ...Кими на яхтах, пока папа в городе.
Катарина: Ты сказала «пока папа в городе». Это значит, что когда он уедет в командировку...
Я: (перебиваешь с хитринкой в голосе) Это значит, что на своей собственной яхте буду делать что захочу. Но сначала — переждать. Папа смотрел на меня так, будто я разбила его любимую машину. Не новую, знаешь, а ту, которую он чинил своими руками.
С кухни доносится шум — отец уже не спит. Ты слышишь, как звякает чашка и включается кофемашина.
Я: (тише) Ладно, Китти. Мне пора. Он варит кофе. Надо спуститься и сделать вид, что я образцовая дочь. Если выживу — напишу. Если нет — передавай Ландо, что его танец был ужасен.
Катарина: (смеётся) Договорились. И, Алекс... (она становится чуть серьёзнее) Будь правда осторожнее. Не только из-за яхты. А из-за себя.
Я сбрасываю вызов, смотришь на телефон секунду, потом поднимаешься с кровати. Платье вчерашнее всё в складках, волосы похожи на гнездо, а на губах — остатки помады.
Я смотрю на себя в зеркало и шепчешь своему отражению:
Я: Осторожнее, Алекс. Ты справишься.
И иду на кухню — пить кофе с человеком, который любит тебя больше всех на свете и который вчера был готов перевернуть Монако, чтобы найти свою девочку.