Сияние В Зимних Искрах

Утро поцеловало Лиарэль… нежностью паутины.

Причём буквально — без предупреждения, без согласования и без малейшего уважения к королевскому достоинству.

Лиарэль открыла глаза и не увидела ни потолка комнаты под крышей, ни знакомых закопчённых балок «Пылающего Горна», ни даже наглой морды Пушка, обычно требующей завтрак ещё до того, как у мира проснётся совесть. Вместо этого вокруг простиралась тонкая серебристая сеть — воздушная, изящная, почти невесомая… и абсолютно непростительная.

Она была натянута вокруг Лиарэль, как кокон для очень дорогой, очень возмущённой бабочки, подвешенный между двумя вековыми соснами-великанами.

И какие это были сосны!

Стволы — в два обхвата, кора — тёмная, с морозной резьбой, будто лес сам вырезал на деревьях узоры древним ножом зимы. Ветви украшали хрустальные гирлянды инея, и под первыми лучами солнца они сверкали так, словно кто-то ночью развесил по лесу ожерелья из стеклянных звёзд. Свет преломлялся в мириадах ледяных кристаллов, и по снежному ковру рассыпались радужные блики — зелёные, сиреневые, золотые. Где-то внизу, явно насмехаясь над валькарскими морозами, весело журчал ручей — непокорный, наглый и уверенный, что никакие правила приличия ему не указ.

Воздух звенел от тишины и стылой свежести. Всё вокруг выглядело так, как в детских книжках обычно называют «сказкой», а в реальной жизни — «сейчас я заору».

Лиарэль перевела дыхание, попыталась сесть — и сеть мягко качнулась, осыпая её серебряные волосы бриллиантовой пыльцой. Где-то рядом треснула веточка. Звук показался слишком громким, будто лес прислушивался, как принцесса будет вести себя в экстремальной ситуации.

— А-а-а… — вырвалось у неё.

Звук вышел подозрительно тонким для наследницы древнего рода и подозрительно достойным для существа, обнаружившего себя в подвешенном коконе.

Сверху раздался знакомый, слишком довольный голос:

— Поздравляю, Ледышка! Ты удостоилась чести стать главным экспонатом на ежегодном аукционе пауков-архитекторов!

Лиарэль медленно подняла взгляд.

На толстой ветке, покрытой инеем, развалилась Мира. Чёрный плащ живописно развевался на утреннем ветерке, в золотистых глазах плясали чисто драконьи, озорные искорки, а в руках было яблоко — румяное, сочное и выглядевшее так, будто его специально вырастили, чтобы раздражать пленённых принцесс.

Мира откусила с аппетитом, прожевала и добавила тоном опытного экскурсовода:

— Ну как воздушные впечатления? Присутствует ощущение полёта без крыльев? Или уже есть желание написать жалобу в управление по правам эльфов и ущемлённых аристократок?

Лиарэль открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова — и выбрала то, что казалось наиболее уместным.

— Мира! Спусти меня сейчас же!

Сеть качнулась ещё раз. Где-то вдали вспорхнула птица. Ручей, кажется, прыснул от смеха. Даже иней на ветке посыпался так, будто аплодировал.

Мира лениво доела кусочек яблока, задумчиво посмотрела вниз и с предельной серьёзностью сказала:

— Близко. Очень близко. Но… нет.

— Что значит «нет»?!

— Волшебное слово — «пожалуйста», — пояснила Мира так, будто объясняла правила приличного чаепития. — Желательно с сахарной посыпкой и вишенкой искренности сверху. И не шипеть, а то пауки обижаются на конкуренцию.

Лиарэль зажмурилась, сосчитала до трёх. На четырёх очень хотелось перейти на эльфийские фамильные проклятия, а на пяти — выдать официальный приказ о запрете паутины на территории двух королевств.

— Пожалуйста, — выдавила она наконец.

— Ох, до меня донёсся слабый писк благородной души! — Мира мгновенно оживилась, как актриса, которой наконец дали главную реплику. — Ну что ж. Долг рыцаря в сияющей… э-э-э… чешуе зовёт.

— Мира.

— Да-да, уже лечу спасать твоё достоинство. Оно, кстати, очень выразительно болтается в паутине.

Она грациозно кувыркнулась вниз — и воздух золотым вихрем вспыхнул превращением: вместо человека перед пленницей возникла великолепная чёрная драконица. На секунду даже снежинки зависли, будто решили посмотреть представление, прежде чем падать дальше.

Мира-драконица осторожно поддела когтем серебристую нить сети и аккуратно, почти бережно, разрезала её — так, будто снимала с витрины хрупкую драгоценность.

— Она безопасная, — сказала Мира уже ниже, голосом, который вибрировал в воздухе мягким рокотом. — Пауки-архитекторы не едят гостей. Они только… оформляют. А я была рядом.

— Меня это должно успокоить?

— Желательно. Но, зная тебя, ты всё равно выберешь возмущение.

Лиарэль плавно опустилась на снег — мягко, без удара. Сеть распалась на тонкие искрящиеся клочки и повисла на ветках, как праздничные ленточки.

Принцесса тут же развернулась, чтобы предъявить официальный список претензий… но взгляд зацепился за движение в стороне.

Рядом, на соседнем дереве, действительно сидел паук.

Точнее — ПАУК.

Размером с телегу. Мохнатый, серо-синий, с ледяными кристалликами на лапах. Он мирно чистил свою сеть и, кажется, совершенно не считал себя чудовищем. Скорее — художником, которому утром испортили вдохновение криками.

Мира, уже в человеческом облике, доела яблочный огрызок… и небрежно швырнула назад.

Огрызок попал пауку аккурат в мохнатую спину.

Паук обиженно зацокал клешнями. Потом очень выразительно повернул голову и посмотрел на Миру взглядом «ты серьёзно?» — и с неожиданной проворностью ретировался вглубь заснеженного леса, словно решил: «Нет уж. С такими соседями даже паутины жалко».

Мира развела руками:

— Видишь? Даже пауки не любят, когда на них кидаются яблоками. Я тебя спасла. Можно благодарить.

— Ты меня туда засунула, пока я спала, несносная ящерица! — Лиарэль отряхивала с одежды паутинные нити, стараясь не выглядеть как эльфийка, которая только что была лучшим лотом аукциона. — Признавайся!

— Виновна лишь в попустительстве искусству, — Мира приложила ладонь к груди, изображая невинную мученицу. — Паук-архитектор был тут как тут. А я что? Могла ли помешать творцу воплотить замысел? Посмотри на симметрию! На воздушность! На художественное осмысление твоей упрямой натуры!

В ответ в Миру полетела шишка — метко, с чувством и с отлично отточенной королевской практикой «наказание без истерики».

Мира ловко поймала шишку ртом, разгрызла с хрустом и выдохнула струйку дыма, которая сложилась в идеальное ажурное сердечко. Сердце повисело в морозном воздухе, красиво подрагивая, и растворилось так невинно, будто ничего не значило.

Лиарэль замерла на полувздохе.

Секунда — и принцесса резко нахмурилась:

— Не думай, что я куплюсь на твои дымовые фокусы.

— А я и не продаю, — ухмыльнулась Мира. — Я просто демонстрирую ассортимент. У меня, знаешь ли, широкая линейка: сердечки, звёздочки, монограммы… могу даже написать «Лира — самая страшная зануда Валькара». Будет висеть дольше.

— Попробуй, — с ледяной любезностью сказала Лиарэль.

— Ой, не угрожай мне. Я слабая. Я могу испугаться и начать вести себя прилично.

— Это было бы действительно страшно.

Из снега неподалёку вынырнул Пушок — как маленький хозяин леса. Он был весь в инеевой пыли, будто только что дракой отстоял честь семьи, и шёл с таким важным видом, что ветки вокруг наверняка чувствовали необходимость поклониться.

Кот-дракончик сел, зевнул, выпустил дымок и посмотрел на Лиарэль строго: проверял, жива ли ещё его «часть имущества».

— Ты хоть объясни, — сердито спросила Лиарэль, — почему мы вообще в лесу? Мы же… — она запнулась, потому что воспоминание о вчерашней ночи по привычке пыталось превратиться в туман, — …заснули в комнате.

— Заснули, — кивнула Мира.

Губы её дрогнули так, будто за шуткой пряталось что-то мягче.

— А утром мне пришла в голову мысль: если разбудить тебя словами, ты начнёшь спорить. Если разбудить тебя приключением, ты начнёшь спорить… но бодрее. Я выбрала бодрее.

— То есть ты меня… вынесла?

— Перенесла, — поправила Мира. — С нежностью. Почти. Пушок, кстати, хотел тащить тебя за капюшон. Я запретила. Он бы, конечно, справился — но выглядело бы это как похищение мешка с благородным упрямством.

Пушок фыркнул, явно подтверждая: «Да, мне не дали. Я обижен. Верните права котам».

Лиарэль попыталась представить, как Мира несёт её по ночному Валькару — тёплую, спящую, упрямую даже во сне… и почему-то почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

Она открыла рот, чтобы спросить что-нибудь опасно личное, но Мира ловко сменила тему, как чемпион по ускользанию от признаний.

— Кстати о нежности! — объявила драконица и достала из недр плаща тёплую, дымящуюся булку.

Аромат был таким, что даже гордые эльфийские принципы временно ослабли и присели рядом отдышаться.

— Хлеб с огненными ягодами и мёдом ледяных пчёл, — торжественно сообщила Мира. — Завтрак чемпионов… и эльфиек, случайно попавших в сети паучьего гения.

— Я не случайно.

— Именно поэтому хлеб с мёдом. Для жертв тщательно организованного искусства.

Лиарэль хотела возразить, но булка уже победила. Она откусила — и вкус взорвался на языке: хрустящая корочка, сладко-кислая начинка, медовый тёплый шлейф и едва уловимое мятное послевкусие.

— Божественно, — невольно вырвалось у неё.

Мира победно улыбнулась:

— Вот видишь. Валькар лечит упрямство сахаром.

— Откуда ты это достала? У фей-пекарей?

— У гастрономических фей есть слабость к драконьим улыбкам и… монетам, — Мира подмигнула слишком невинно. — Но не переживай: я никого не ограбила. Почти. Только морально. Чуть-чуть.

Пушок получил кусочек булки и сразу решил, что теперь булка должна быть его официальной зарплатой. Он устроился у ног Лиарэль, замурлыкал и посмотрел на Миру осуждающе: «Где остальное? Где бонусы? Где премия за сопровождение?»

— Он явно собирается открыть профсоюз, — заметила Лиарэль.

— Он уже его открыл, — вздохнула Мира. — Просто пока у него всего один член — он сам. Но это временно.

Лиарэль доела ещё кусочек и, наконец, задала вопрос, который требовался всему происходящему для логики и душевного равновесия:

— Ладно. Какие у нас планы на сегодня? — Она сделала вид, что спрашивает строго, по делу, без намёков на то, что «у нас» звучит слишком приятно. — И прошу учесть: никаких паутин, никаких внезапных падений и никаких «это всё ради бодрости».

Мира задумчиво прищурилась, будто раскладывала день по полочкам.

— Прекрасно, — сказала она деловым тоном торговца приключениями. — Тогда предлагаю официальный маршрут «Лира и драконица против мира». Пункт первый: королевские конюшни Валькара. Там живёт сэр Элдридж Белоснежный — древний единорог, который видел всё. Он умеет давать советы так, что после них хочется либо стать лучше, либо спрятаться в сугроб. Пункт второй: Лабиринт Лжи. Это место, где стены задают вопросы, а у тебя нет права отвечать красиво. Пункт третий…

Она сделала драматическую паузу и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Лиарэль теплеют уши.

— …вечером Фестиваль Огненных Роз. Чтобы ты убедилась: в Валькаре даже романтика умеет кусаться.

— Звучит как план, — признала Лиарэль.

— Звучит как угроза, — честно поправила Мира. — Но тебе понравится.

— Откуда такая уверенность?

Мира наклонилась чуть ближе — просто чтобы посмотреть в глаза. Или чтобы поиздеваться над самообладанием. Или чтобы проверить, что там происходит с этим новым тёплым напряжением между ними, которое всё чаще вспыхивало в самых неподходящих местах.

— Потому что ты улыбаешься, когда злишься, — тихо сказала Мира. — А сегодня ты точно будешь злиться. Значит, будет много улыбок.

Лиарэль фыркнула, пряча улыбку в воротник:

— Веди, несносная драконица. Только без паутин.

— Пауки обидятся, — вздохнула Мира. — Но ладно. Сегодня я буду гуманной. До первого твоего «я сама справлюсь».

— Я уже жалею, что проснулась.

— А я — нет, — сказала Мира так быстро, что обе на миг замолчали.

Лес вокруг вдруг стал слишком тихим.

Пушок спас ситуацию: забрал последний кусок булки, убежал на три шага, сел и начал есть так, будто не был свидетелем чужой неловкости.

***

До Валькара они шли лесной тропой. Снег здесь был пушистый, нетронутый, хрустел под сапогами тонко, как сахар. Между деревьями висели паутинки инея — не те, которые держат принцесс, а нормальные, декоративные. С веток иногда падали комочки снега и разбивались о землю с тихим «пуф», как маленькие вздохи зимы.

Где-то вдали кричали птицы. Где-то близко шуршал зверёк — наверное, очередное валькарское создание, которое зимой решает, что двуногие существа — это тоже источник развлечений.

Пушок, конечно, не шёл — он руководил. То выбегал вперёд, то проверял кусты, то с важным видом обнюхивал безопасность. В какой-то момент кот остановился у крошечного сугроба, тронул лапой, и сугроб… чихнул.

Из снега вынырнул снежный дух — маленький, прозрачный, с носом как сосулька. Он посмотрел на Пушка, потом на Лиарэль, потом на Миру, и возмущённо пискнул:

— Топчете!

— Мы культурно шагаем, — строго сказала Мира.

— Топчете, — упрямо повторил дух и растаял, оставив после себя тонкий след инея.

— Видишь, — сказала Лиарэль. — Даже духи нас осуждают.

— Это нормально, — уверенно ответила Мира. — Мы сегодня в тренде: осуждаемые, но счастливые.

Лиарэль покосилась на неё:

— Кто сказал «счастливые»?

— Никто, — мгновенно ответила Мира. — Ты слышала ветер. Он у нас болтливый.

Но Лиарэль заметила: Мира улыбается.

Тихо, собой.

И почему-то это согрело сильнее мёда.

Когда деревья начали редеть, впереди показались первые крыши Валькара. Город поднимался над белыми холмами тёмным камнем, синим льдом, дымом и золотом окон. Над башнями ещё висела утренняя дымка, а в небе, будто ленивые искры, кружили фейерфлюксы. Валькар просыпался шумно: где-то ударил колокол, где-то заржала драконья лошадь, кто-то снизу уже ругался на весь квартал с таким вдохновением, будто начинал день с поэмы.

Лиарэль невольно замедлила шаг.

В кармане вдруг тихо потеплела раковина Арриона.

Она почти забыла о ней.

Почти.

Но слово «союз» всё ещё шевелилось в памяти, как холодная рыбка подо льдом. Драконья кровь. Приливная печать. Брачные договоры, спрятанные под праздничными фонарями. Мира тогда слишком быстро забрала тревогу себе, слишком умело завернула раковину в защиту и слишком мало объяснила.

Лиарэль коснулась кармана.

Мира заметила.

Конечно, заметила.

— Она молчала? — спросила драконица тихо.

— Да.

— Хорошо.

— Это точно хорошо?

Мира посмотрела на город, не на неё.

— Это лучше, чем если бы она говорила.

— Ты ведь знаешь больше.

— Знаю.

— И расскажешь?

Мира помедлила.

— После Лабиринта.

— Почему после?

— Потому что Лабиринт всё равно вытрясет из нас половину того, что мы хотим спрятать. Глупо тратить силы заранее.

— Очень вдохновляюще.

— Я вообще источник утешения.

Лиарэль хотела улыбнуться, но получилось не сразу. Раковина в кармане оставалась тёплой, как маленькая чужая ладонь, сжимающая край её дня.

Пушок вернулся к ним, ткнулся в сапог Лиарэль и требовательно мяукнул.

— Он говорит, что политика портит аппетит, — перевела Мира.

— Он говорит, что хочет второй завтрак.

— В Валькаре это тоже политика.

***

Королевские конюшни Валькара стояли на окраине — там, где город уже начинал уступать место хвойным лесам и дымящимся камням. Дорога шла по тёплой мостовой: под ней дремали гейзеры, и снег на камне не задерживался. Только по краям лежали белые бортики, как сахарная глазурь.

Валькар шумел всё громче. Драконы в человеческом облике таскали ящики, спорили о вкусе утреннего эля и ругались так мелодично, будто это было частью гимна. Гномы продавали «верёвки от дурных решений» и уверяли, что они не рвутся даже при встрече с судьбой. По крышам скользили снежные духи — тонкие, прозрачные, как вздох, — и развешивали гирлянды инея, приговаривая что-то вроде «пожалуйста, не ломайте, это искусство».

Пушок шёл следом как тень. По пути он успел:

— попытаться украсть кусок копчёной рыбы;

— попытаться украсть блестящую пуговицу у торговца;

— и окончательно украсть уважение публики.

С последним он справился лучше всего: пару раз гордо фыркнул, выпустил искру — и дети вокруг зашептались:

— Смотри, это тот самый кот! Он ходит с ними! Он, наверное, королевский!

Лиарэль внутренне вздрогнула на слове «королевский». Мира тоже едва заметно напряглась, но тут же сделала вид, что рассматривает вывеску с надписью «Сапоги для тех, кто устал падать красиво».

У входа в конюшни Пушок выпрямился, выдал искру в воздух и посмотрел на стражника так, будто собирался сказать: «Я проверю вашу службу, а потом выпишу штраф за плохое настроение».

Стражник — здоровенный дракон с усами и лицом, которое не улыбалось по рабочим причинам, — посмотрел на кота, потом на девушек, потом снова на кота.

— Кого записывать ответственными? — подозрительно спросил он.

— Нас, — одновременно сказали Мира и Лиарэль.

Обе замолчали.

Стражник хмыкнул:

— Тогда проходите. Только если он укусит единорога — это уже политический вопрос.

— Он воспитанный, — уверенно сказала Лиарэль.

Пушок в этот момент укусил собственный хвост, выпустил искру и сделал вид, что так и надо.

— Видишь? — сказала Мира. — Воспитанный. Сам с собой дерётся. Никого не отвлекает.

И вот — за этим вполне валькарским абсурдом — утро наконец перетекло в следующий, важный пункт их странного, тёплого, слишком честного маршрута: к последнему стойлу, за которым ждал сэр Элдридж Белоснежный и его безжалостные диагнозы.

***

Двери конюшен раскрылись, и Лиарэль на секунду забыла, что должна возмущаться по поводу паутины, яблок и дракониц, которые считают «доброе утро» синонимом слова «похищение».

Внутри было тепло — не жарко, не душно, а именно так, как бывает в старых каменных зданиях, где тепло живёт не от одного очага, а от множества маленьких чудес. По полу тянулись узкие канавки с тёплым паром: где-то под каменными плитами дремали гейзеры, и конюшни грелись, как огромная ладонь. В воздухе пахло сосновой смолой, свежим сеном, мхом и чем-то сладковатым — будто здесь иногда тайком угощали лошадей пряниками.

А под сводами звенели хрустальные колокольчики — тонко, мелодично, словно кто-то шептал музыкой: «Не шумите, тут благородные существа спят».

— Ух ты… — выдохнула Лиарэль, проводя ладонью по тёплому камню колонны.

Колонна была украшена резьбой: летающие кони, драконы, единороги, да ещё какие-то звери, которых в учебниках не было — слишком фантастические для официальной истории.

— Я же говорила, — самодовольно отозвалась Мира, шагая впереди. — Валькар умеет строить. Особенно если речь о том, чтобы впечатлить гостей и одновременно не дать им погибнуть от сквозняка. У нас это считается вершиной гостеприимства.

— Сказать «не дай погибнуть» на входной вывеске было бы честнее.

— Честность у нас оплачивается отдельно.

Пушок тем временем принял конюшни как личный дворец.

Он важно прошёл по проходу, остановился у первого стойла, заглянул внутрь и издал глубокомысленное «мрр», оценивая форму копыт. Из стойла на него посмотрела лошадь — крупная, чёрная, с серебряной гривой. Лошадь фыркнула. Из ноздрей вылетели две крошечные искры. Пушок обиженно чихнул в ответ — искрой побольше.

Лошадь моргнула.

И вдруг уважительно отступила назад.

— Он сейчас кому-нибудь титул выдаст, — тихо сказала Лиарэль.

— Он уже выдал себе, — вздохнула Мира. — Скоро попросит отдельное стойло и личного конюха. Пушок у нас карьерист.

Из боковой двери выглянул конюший — низкорослый гном в тёплой куртке, весь в сене, с лицом существа, которое с утра уже дважды спасало кого-то от лошадиных капризов и один раз от чужой глупости.

Он посмотрел на Пушка, затем на Миру, затем на Лиарэль.

— Это он? — спросил конюший так, словно речь шла о новом налоге.

— Он, — с достоинством сказала Мира.

— Вчера он укусил кормушку, — продолжил гном.

— Она первая начала.

Конюший крякнул, будто не понял, но решил не уточнять, и махнул рукой:

— Только к Элдриджу не подпускайте. Он и без того… философ.

— Философ? — заинтересовалась Лиарэль.

— Да, — гном кивнул. — Умеет говорить так, что у посетителя появляется желание либо исправиться, либо уехать в другое королевство.

— Отлично! — Мира расплылась в улыбке. — Нам как раз нужен второй вариант.

Лиарэль ткнула её локтем:

— Нам нужен совет, а не травма.

— Совет и травма — это валькарский комплект, — невинно сказала Мира и распахнула последнюю дверь.

***

Внутри было просторно и удивительно уютно. В дальнем углу лежала толстая соломенная подушка, расшитая серебряными нитями созвездий. На стенах сияли витражи: в одном единорог мчался по полю, будто в нём было тысяча ветров; в другом — стоял посреди битвы, не тронутый ни грязью, ни страхом.

На подушке восседало существо неземной красоты. Шерсть — как первый чистый снег. Грива — мерцающее серебро. Хвост — настоящий поток лунного света. Рог излучал мягкий голубоватый свет, и этот свет рисовал на стенах причудливые узоры — словно сама магия решила развлечься и выводила на камне снежинки, звёзды и спирали.

Единорог медленно поднял голову — и голос его прозвучал как скрип вековых дубов на ветру: мудро, устало и язвительно.

— О, великие созвездия… опять эти… — он сделал паузу, разглядывая Миру, — …энергичные личности. И… — взгляд скользнул на Лиарэль, — …длинноухие.

Лиарэль напряглась всем организмом сразу:

— Простите?

— Не стоит, — безмятежно ответил Элдридж. — Я и сам частенько прошу прощения у мироздания за то, что оно меня слышит.

Мира закашлялась — явно пытаясь не рассмеяться, но получилось так, будто она подавилась собственной наглостью.

— Сэр Элдридж, позволь представить — Лира, — Мира подтолкнула Лиарэль чуть вперёд, наслаждаясь её замешательством. — Она особенная. Не из тех, кто будет вам надоедать глупыми вопросами.

— Отлично, — вздохнул единорог. — Тогда буду надоедать я.

Он поднялся — плавно, с величием, будто не вставал, а восходил. Обошёл Лиарэль кругом, изучая каждую складку одежды, каждую прядь. Остановился напротив.

Голубые глаза — цвета зимнего рассвета — вдруг сузились.

— Хм… Практичная одежда. Без дурацких излишеств. Волосы — серебро природы, а не позолота тщеславия. Осанка сносная. Подбородок держит удар. Взгляд…

Он замолчал, прислушиваясь не к ней, а к тому, что пряталось глубже.

Лиарэль почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Лунная осанка, фамильное упрямство, выражение лица «я не виновата, это государственная необходимость»… — Элдридж прищурился. — О-хо-хо. Винордель.

Мира рядом заметно напряглась — на мгновение исчезла вся её ленивая расслабленность.

Лиарэль сглотнула:

— Откуда вы… знаете?

— Я носил в седле твою прапрабабку, девочка, — единорог вдруг рассмеялся, и его смех напоминал треск весеннего льда. — Узнаю Винордельский взгляд за сто шагов сквозь метель. Гордый, упрямый… и романтичный ровно настолько, чтобы потом отрицать это до самой смерти.

Лиарэль вспыхнула:

— Я не…

— Да-да, — отмахнулся Элдридж. — Слышал такое от каждой Винордельской упрямицы. Все говорили «я не», а потом шли и влюблялись в самое неудобное существо из возможных. Традиция.

Мира закашлялась так, будто подавилась воздухом.

— Сэр Элдридж, — быстро сказала она, — мы пришли не за семейными хрониками.

— А зря, — невозмутимо ответил единорог. — Семейные хроники объясняют, почему вы делаете глупости так уверенно.

Он повернул голову к Мире — и в его глазах вспыхнула насмешка, старше городских стен.

— Ну что, огненная? Наконец-то нашла себе драгоценность, что не тускнеет от твоего жара? Или всё ещё прикидываешься беззаботной шутницей, чтобы не признавать очевидное?

Мира резко выпрямилась:

— Мы просто… путешествуем! Коллеги по приключениям.

— Ах да, — протянул Элдридж. — Две коллеги, которые смотрят друг на друга так, будто одна сейчас украдёт у другой дыхание.

Лиарэль почувствовала, как уши становятся теплее, чем позволено климатом. Она попыталась убедить себя, что это от тепла конюшни.

Получилось плохо.

Пушок тем временем подошёл к Элдриджу — совершенно без страха. Обнюхал копыто. Потом рог. Потом посмотрел на единорога с видом: «Ты кто?»

Единорог посмотрел на кота.

Кот посмотрел на единорога.

— Хм, — произнёс Элдридж. — А это, я так понимаю, ваша третья коллега?

— Он мальчик, — машинально уточнила Лиарэль.

— Тем хуже, — вздохнул Элдридж. — Самодовольство у самцов — вечная болезнь.

Пушок чихнул искрой.

Элдридж даже не моргнул.

— Впрочем, этот хотя бы честный. Он кусает сразу. Не улыбается сначала.

Мира не выдержала:

— Мы пришли за советом про Лабиринт Лжи.

— Наконец-то, — фыркнул Элдридж. — Хоть кто-то пришёл по делу, а не за автографом на хвосте.

— И как его пройти? — уточнила Лиарэль.

— Лабиринт не убивает, — сказал Элдридж. — Он разоблачает. А некоторым кажется, что это хуже.

— Очень оптимистично, — буркнула Мира.

Единорог поднял рог. Голубой свет мягко вспыхнул, и на секунду воздух в стойле стал словно гуще — будто магия прислушалась.

— Он задаёт вопросы и не любит ложь. Особенно ложь, произнесённую с видом великой добродетели, — продолжил Элдридж. — Если хотите выйти быстро — отвечайте честно. Если хотите выйти живыми — держитесь друг за друга. И не отпускайте руки, даже если вам кажется, что это слишком близко. Лабиринт любит тех, кто перестаёт притворяться.

Мира мгновенно выпрямилась, будто ей поставили условие «держать руки» как приговор.

— Мы держимся, — сухо сказала она.

Лиарэль кашлянула:

— Иногда.

Элдридж фыркнул так, что серебристая пыль осела на их плечи.

— «Иногда» — это примерно как «иногда дышу», — заметил единорог. — Либо делаете, либо нет. Ваша категория — «делаете, но драматизируете».

Мира возмутилась:

— Мы не драматизируем.

— Ты сегодня устроила принцессе паутину вместо подушки, — напомнил Элдридж.

— Откуда… Это была художественная инсталляция!

— Вот, — вздохнул единорог. — Идеальный пример.

Лиарэль не выдержала и улыбнулась.

Мира тоже… но тут же спрятала улыбку в воротник плаща, как тайное письмо.

Элдридж медленно опустился обратно на подушку.

— И ещё, — добавил он, словно между прочим. — Когда выберетесь, идите на Фестиваль Огненных Роз. Там воздух сам делает признания за тех, кто боится говорить.

Мира напряглась:

— Мы туда и так собирались.

— Прекрасно, — кивнул Элдридж. — Тогда делайте вид, что это было моей мудростью. Мне приятно, когда меня считают причиной чужих счастливых ошибок.

Лиарэль чуть наклонила голову:

— Спасибо, сэр Элдридж.

— Не за что, — буркнул единорог. — И скажи своей драконице, чтобы она меньше делала вид, что ей всё равно. У неё получается плохо.

Мира резко кашлянула:

— Он старый, ему можно нести чушь!

— Я слышу, — лениво сказал Элдридж. — Я старый, но не глухой. Хотя иногда мечтаю.

Лиарэль почувствовала, как Мира осторожно коснулась её ладони — совсем ненадолго, будто случайно. Но это «случайно» согрело сильнее пламени.

— Пойдём, — тихо сказала Мира. — Пока он не начал писать о нас баллады.

— Элдридж? — ужаснулась Лиарэль.

— Нет, — усмехнулась Мира. — Пушок. У него взгляд автора трагедий.

Пушок чихнул искрой, как подпись: «Да. У меня сценарий. Вы ещё не готовы».

Они уже собирались выйти, когда Элдридж вдруг снова заговорил:

— И насчёт раковины.

Лиарэль застыла.

Мира тоже.

Единорог не повернул головы, но его рог светился чуть ярче.

— Приливные вещи любят слушать. Иногда — звать. Иногда — открывать двери тем, кто не должен входить.

Лиарэль медленно сжала ткань кармана.

— Вы знаете, что это?

— Я знаю, что море редко дарит подарки просто так, — сказал Элдридж. — Особенно если подарок принёс красивый юноша с лицом из фарфора и мозгами из дипломатического воска.

Мира невольно фыркнула.

— Это лучшая характеристика Арриона, которую я слышала.

— Я старался, — сухо ответил единорог. — Но будь осторожна, девочка. Раковина может молчать, пока ей выгодно. А союз — это слово, которое редко приходит одно. За ним обычно тянутся долг, печати, свидетели и чьи-то очень благородные намерения испортить чужую жизнь.

Лиарэль почувствовала, как холод из кармана поднимается к сердцу.

— Мы разберёмся, — сказала Мира.

Элдридж посмотрел на неё внимательно.

— Разберётесь. Но сначала перестаньте врать себе. Это сэкономит время, нервы и, возможно, пару королевств.

Пауза была такой насыщенной, что даже Пушок на секунду не стал комментировать искрой.

— Теперь идите, — добавил единорог, закрывая глаза. — Моя мудрость закончилась. Осталось только раздражение.

— Оно у вас неисчерпаемо, — сказала Мира.

— Я старый. Мне положено.

***

Дорога от конюшен к городским стенам прошла быстро — и почему-то тише. Валькар снова шумел: на площади кто-то спорил о цене на «лёд, который поёт», гномы тащили бочки с горячим элем, снежные духи сплетались в гирлянды и делали вид, что это не работа, а высокое искусство.

Но между Мирой и Лиарэль возникло странное спокойствие — как будто после слов единорога стало ясно: дальше притворяться будет сложнее.

Пушок, правда, притворяться не собирался. Он бежал впереди, периодически останавливаясь, чтобы показать, куда идти, — и каждый раз выбирал путь к ближайшему лотку с едой.

— Он ведёт нас к судьбе, — сказала Мира.

— Он ведёт нас к сосискам, — поправила Лиарэль.

— В Валькаре это одно и то же.

Лиарэль шла рядом, чувствуя в кармане защищённую раковину. Та больше не грелась, но от этого не становилась менее заметной. Иногда ей казалось, что внутри белой скорлупы живёт чьё-то терпеливое ожидание.

— Мира?

— М-м?

— Ты правда думаешь, что Аррион может использовать раковину против меня?

— Думаю, что Аррион редко делает что-то только ради красоты. Хотя сам в это верит.

— А если это ловушка?

— Тогда мы её сломаем.

— Так просто?

— Нет. Скорее всего, громко, глупо и с участием Пушка. Но сломаем.

Кот-дракончик, услышав своё имя, гордо поднял хвост.

— Он согласен, — сказала Лиарэль.

— Он всегда согласен на разрушение.

Они миновали ряд лавок, где продавали ледяные фонарики, горячую смолу для обуви, печенье в форме драконьих хвостов и амулеты «от нежелательных брачных предложений». Лиарэль невольно остановилась у последнего лотка.

Мира тоже остановилась.

— Не работает, — сказала она.

— Проверяла?

— В Валькаре половина населения проверяла.

— И?

— Если бы работало, королевские дома давно бы запретили.

Лиарэль усмехнулась, но смех получился коротким.

— У нас во дворце такие амулеты точно бы сожгли на главной площади.

— У вас во дворце, кажется, сжигают всё весёлое.

— Не всё, — тихо сказала Лиарэль. — Я же сбежала.

Мира посмотрела на неё.

В янтарных глазах мелькнуло что-то нежное — такое быстрое, что почти можно было притвориться, будто показалось.

— И правильно сделала, — сказала она.

Просто.

Без шутки.

Лиарэль почувствовала, как это простое одобрение ложится куда-то глубже, чем любые придворные похвалы.

Лабиринт Лжи уже был виден издалека: каменная арка у стены, две маски — Комедия и Трагедия — и ощущение, будто там внутри кто-то сидит и заранее ухмыляется.

Арка была вырезана из серого камня, в котором мерцали тонкие прожилки белого света. Снег вокруг неё не лежал ровно: он будто избегал входа, оседал по краям, образуя пустой круг. Над масками тянулась надпись на старом драконьем языке. Лиарэль не знала букв, но почему-то поняла смысл кожей: «Входи с ложью — выйдешь с ней же, только без кожи».

Очень гостеприимно.

За аркой не было темноты.

Там был свет — ровный, белёсый, неприятно честный.

И от этого Лиарэль стало тревожнее, чем от любой тьмы.

Внутри слышался шёпот. Не голоса — скорее движение воздуха между стенами. Но в этом шёпоте мерещились вопросы, которые ещё не были заданы, и ответы, которые уже где-то ждали.

Пушок первым шагнул под арку и сел там с видом: «Ну? Я жду. Развлекайте меня».

— Он не боится, — сказала Лиарэль.

— Он не знает, что такое стыд, — ответила Мира. — Поэтому Лабиринту нечего с него взять.

Лиарэль остановилась перед входом.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

Мира взглянула на неё и вдруг — без насмешки — сказала:

— Не уверена. Но я рядом.

Это прозвучало так просто, что у Лиарэль на секунду перехватило дыхание.

Она посмотрела на Миру: на тёмные волосы, которые ветер трепал у лица; на янтарные глаза, слишком живые для той, кто всё время делала вид, что ей легко; на пальцы, будто готовые протянуться, но всё ещё ждущие разрешения.

— Если стены начнут задавать вопросы…

— Я буду отвечать, — быстро сказала Мира.

Потом подумала и добавила тише:

— Или хотя бы пытаться.

— А если они спросят… — Лиарэль замялась, — …слишком личное?

Мира на мгновение задержала взгляд на её губах — почти незаметно, но Лиарэль почувствовала.

— Тогда будем краснеть вместе, — сказала Мира и протянула руку.

Лиарэль вложила свою ладонь в её — и почему-то это казалось самым правильным решением дня.

Рука Миры была тёплой. Надёжной. Чуть напряжённой.

Лиарэль сжала её пальцы.

— Ладно, — выдохнула она. — Пойдём. Только если Лабиринт скажет что-то унизительное, я обвиню тебя.

— Справедливо, — кивнула Мира. — Я привыкла быть виноватой.

— Это потому, что ты обычно виновата.

— Вот видишь? У нас уже есть честность. Лабиринт будет в восторге.

Пушок недовольно мяукнул, явно считая, что они слишком долго разговаривают и слишком мало входят в потенциально опасные места.

Раковина Арриона в кармане Лиарэль вдруг стала холодной.

Совсем.

Лиарэль замерла на пороге.

Мира почувствовала это по её руке.

— Что?

— Раковина.

— Что с ней?

— Остыла.

Мира посмотрела на арку.

Белёсый свет внутри Лабиринта дрогнул, будто услышал.

— Тогда точно пора, — сказала драконица тихо.

— Почему?

— Потому что если чужая магия боится этого места, значит, оно хотя бы честнее Арриона.

Лиарэль усмехнулась — нервно, но всё же усмехнулась.

— Веди, огненная катастрофа.

— Только если ты не отпустишь.

— Не отпущу.

Мира посмотрела на неё так быстро, будто эти два слова ударили сильнее заклинания.

Лиарэль сама испугалась того, как легко они прозвучали.

Но назад уже было поздно.

Они шагнули внутрь вместе — туда, где правда не умеет шептать, а стены обожают задавать вопросы, на которые невозможно ответить красиво.