Белый крест

Элли проснулась от света.

Солнце било прямо в глаза сквозь тонкие занавески, которых она не заметила вчера. Комната выглядела иначе при дневном свете — не такой мрачной, даже уютной. Плакаты на стенах, фотографии, гитара в углу. Обычная комната обычной девчонки.

Адель рядом не было.

Элли села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Голова была тяжёлой, но в груди не было той пустоты, что вчера. Странное, непривычное чувство — будто внутри зажгли маленькую лампочку.

— Проснулась? — голос Адель донёсся с кухни. — Иди ешь, остынет.

Элли натянула школьную форму (вчерашнюю, мятые брюки и рубашку, которую она повесила на стул), прошла на кухню.

Адель стояла у плиты в старой футболке и домашних штанах, с растрёпанными волосами. На сковородке шипела яичница — на этот раз с помидорами и сыром. Рядом на столе стояли две кружки с чаем и тарелка с хлебом.

— Ты готовишь? — удивилась Элли.

— А чё такого? — Адель пожала плечами. — Мать редко дома, сама себя кормлю. Садись.

Элли села. Адель переложила яичницу в тарелки, села напротив.

— Ешь давай, — кивнула она. — В школе на завтрак не кормят, а ты худая как щепка.

Элли ела молча. Яичница была вкусной — Адель явно не первый раз стояла у плиты.

— Сегодня после школы, — сказала Адель, жуя, — пойдём к твоей тёлке.

Элли поперхнулась чаем.

— Куда?

— К тёте, — повторила Адель спокойно. — Которая денег не дала. Поговорим.

— Не надо, — испуганно сказала Элли. — Она... она просто не может. У неё самой.

— Адель прищурилась.

— Ты в это веришь? Твоя тётя живёт в соседнем городе, работает в магазине, тратит деньги на себя. А ты здесь без света сидишь и печенье жуёшь. Нет, мелкая. Так не пойдёт.

— Адель, пожалуйста, — голос Элли дрогнул. — Я не хочу ссориться с единственной родственницей.

— А я не хочу, чтобы ты с голоду подыхала, — отрезала Адель. — Так что после школы едем. Я всё решу.

Она говорила так, будто не оставляла выбора. Элли опустила голову. Спорить с Адель было бесполезно.

— Ладно, — прошептала она.

— И со светом разберёмся, — продолжала Адель. — Я позвоню Димонам, у них дядя в энергосбыте работает. Вопрос пары дней.

— Но у меня нет денег...

— Я сказала — разберёмся, — Адель отодвинула тарелку. — Не тупи. Есть вещи важнее денег.

— Какие? — удивилась Элли.

— Например, чтобы ты не сидела в темноте как мышь, — Адель встала, убрала посуду в раковину. — Иди одевайся. Опоздаем в школу.

Элли пошла в комнату, натянула носки, зашнуровала ботинки. В зеркале на неё смотрела чужая девчонка — бледная, с синяками под глазами, но живая. Живая.

Адель вышла уже в школьной форме — чёрные джинсы, белая рубашка, пирсинг в губе. Волосы собраны в хвост, под глазами — капелька консилера, чтобы скрыть тени.

— Всё, погнали, — сказала она, открывая дверь.

Они вышли вместе.

В лифте Адель вдруг спросила:

— Ты как вообще? Не хочешь... ну, повторить вчерашнее?

— Нет, — ответила Элли твёрдо. — Не хочу.

— Хорошо, — Адель кивнула. — Если когда-нибудь снова захочется — сразу звони. Даже ночью. Поняла?

— Поняла.

— Повтори.

— Если снова захочется — я позвоню тебе, — сказала Элли, глядя прямо на неё.

Адель смотрела несколько секунд, потом коротко улыбнулась — первый раз за всё время по-настоящему.

— Ладно, — сказала она. — Пошли. А то Димон заждётся, он сегодня дежурный по школе, будет нам проходные ставить.

Они вышли из подъезда. Утро было холодным, но солнечным. На небе ни облачка.

— Адель, — сказала Элли, когда они завернули за угол.

— Что?

— Ты правда думаешь, что мы можем всё решить?

Адель засунула руки в карманы джинсов, посмотрела на небо.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но попробовать стоит. Если не попробуешь — точно ничего не изменится. А если попробуешь — вдруг получится?

Элли кивнула.

Она шла рядом с Адель по утренней улице, и впервые за долгое время ей не хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось идти дальше. Хотелось жить.

Это было странное, непривычное, но такое важное чувство.

Она улыбнулась.

— Ты чего? — спросила Адель, заметив её улыбку.

— Так, — ответила Элли. — Просто рада, что ты успела.

Адель ничего не сказала. Но Элли заметила, как краешек её губ тоже дрогнул в улыбке — той самой, настоящей.