Белый крест

Всё рухнуло за одну неделю.

Элли не заметила, как это случилось — просто однажды утром проснулась и поняла, что больше не может. Не может вставать, не может улыбаться, не может делать вид, что всё нормально.

Потому что ничего нормального не было.

Началось с работы.

В среду хозяин «Чёрного кота» вызвал её в подсобку и сказал, что за прошлый месяц вычитает половину зарплаты.

— За разбитую кружку, — объяснил он, даже не глядя на неё. — За опоздания. За то, что клиенты жаловались.

— Какие клиенты? — спросила Элли тихо. — Мне никто не жаловался.

— А ты не спорь, — отрезал хозяин. — Получишь, сколько сказал. Не нравится — увольняйся.

Элли не уволилась. Денег не было даже на хлеб, а работать больше некуда — в городе никто не брал пятнадцатилетних без опыта.

Она забрала жалкие купюры, вышла из кофейни и долго стояла на крыльце, глядя в одну точку.

Потом были счета.

За свет пришла квитанция — сумма, которую Элли не могла оплатить. Она отложила её в сторону, подумав: «Заплачу на следующей неделе». Но на следующей неделе денег стало ещё меньше.

Свет отключили в пятницу.

Элли вернулась домой, нажала на выключатель — и ничего не произошло. Весь вечер она просидела в темноте, прижимая к груди мамину старую подушку, и слушала, как за окном шумит ветер.

Тётя Ира на звонок не ответила. Потом не ответила на сообщение. А когда Элли написала в третий раз — пришёл короткий ответ: «У самой денег нет. Извини».

Извини.

Элли не ела два дня. В холодильнике была только старая горчица и половина луковицы. В кошельке — мелочь, которой хватило бы на булку хлеба, но Элли решила оставить её на проезд до школы.

В воскресенье она пошла в магазин с пустым желудком и купила самую дешёвую пачку печенья. Съела по дороге, не чувствуя вкуса.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё тогда, в гараже.

Но внутри что-то натягивалось, как струна. Тонкая, готовая лопнуть.

---

В понедельник в школе она сидела на последней парте и смотрела в окно. Учительница что-то говорила про литературу, но слова не имели смысла. Элли смотрела на серое небо и думала: «А что, если просто встать и уйти?»

Не с урока. Из жизни.

Мысль пришла неожиданно, но зацепилась крепко. Она крутилась в голове весь день — на переменах, в столовой, где Элли не купила даже чай, потому что не хотела тратить последние копейки.

«Что, если просто встать и уйти».

После уроков она не пошла домой. Не пошла на работу — сегодня была выходная смена, которую дали не ей. Не пошла в гараж, где могла быть Адель.

Она пошла на крышу.

Элли знала это место. Старая высотка за школой, чердак которой был вечно открыт — кто-то сломал замок ещё летом. Туда лазили старшеклассники, курили, целовались, смотрели на город. Но сейчас, в промозглый осенний вечер, на крыше никого не было.

Элли поднялась по ржавой лестнице, толкнула тяжёлую дверь и вышла на холодный ветер.

Город внизу горел тысячами огней. Чужих, далёких, недоступных. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, обнимались. У них был свет, еда, тепло. А у Элли не было ничего.

Она подошла к краю.

Бетонный парапет был холодным, шершавым. Элли села на него, свесив ноги вниз. Ветер трепал волосы, задирал воротник школьной куртки. Внизу, на тротуаре, ходили люди — маленькие, как муравьи. Они не смотрели вверх. Им не было дела до девчонки на крыше.

Слёзы пришли сами.

Не громкие, не истеричные — просто тихие, бесконечные ручейки, которые текли по щекам и падали в пустоту. Элли не вытирала их. Зачем?

Она смотрела вниз и думала.

Думала о маме, которая ушла слишком рано. О папе, которого она почти не помнила. О тёте, которой на неё наплевать. О школе, где её травили. О работе, где её обманывали. О компании Адель, которая сначала хотела её сломать, а потом почему-то защищала.

«А что дальше? — спросила она себя. — Что будет через год? Через пять лет? Всё та же темнота? Всё те же слёзы?»

Она не знала ответа.

И не была уверена, что хочет его знать.

Элли закрыла глаза. Ветер дул в лицо, и на секунду ей показалось, что она летит.

— Эй! — голос разорвал тишину.

Элли вздрогнула, но не обернулась.

— Эй, ты! — голос был ближе. Злой. Испуганный. — Ты чё творишь, дура?

Элли узнала этот голос.

Адель.

Она не обернулась. Не могла. Если она увидит Адель сейчас — с красными глазами, мокрыми щеками, такую слабую и разбитую, — то никогда себе этого не простит.

— Слезай, — Адель подошла ближе. Элли слышала её шаги — быстрые, тяжёлые. — Сейчас же слезай, я сказала!

— Не надо, — прошептала Элли. — Уйди. Пожалуйста.

— Нет, — Адель остановилась в метре от неё. — Я не уйду. Слезай.

— Зачем тебе? — Элли повернула голову, посмотрела на Адель снизу вверх — та стояла, тяжело дыша, с распущенными волосами, без куртки, в одной кофте, как будто бежала сюда со всех ног. — Я же просто... игрушка. Твоя жертва. Какая разница?

Адель молчала несколько секунд. Потом шагнула вперёд, схватила Элли за плечи и рывком стащила с парапета.

Элли упала на холодный бетон, больно ударившись локтями. Адель нависла над ней, сверкая глазами.

— Никогда, — сказала она, задыхаясь, — никогда больше не смей так делать. Слышишь? Никогда!

— Почему? — Элли смотрела на неё снизу вверх. — Почему тебе не всё равно?

— Потому что... — Адель запнулась. Отвернулась. Села рядом на корточки, обхватив колени руками. — Потому что я уже одного похоронила. Из-за меня. Из-за нас. Мне второго не надо.

Элли смотрела на неё. На трясущиеся руки Адель. На её лицо — бледное, без косметики, с пирсингом, который дрожал вместе с губой.

— У меня ничего нет, — прошептала Элли. — Денег нет. Свет отключили. Есть нечего. Тётя послала. Работа кинула. Я одна. Совсем одна.

— Не одна, — Адель посмотрела на неь. — Ты не одна. Я здесь.

— Ты меня гнобила.

— Гнобила, — согласилась Адель. — И буду ещё, наверное. Но если ты прыгнешь — я этого не переживу. Поняла? Это не потому, что я добрая. Я эгоистка. Не хочу ещё одного трупа на совести.

Элли тихо засмеялась. Сквозь слёзы, сквозь боль — но засмеялась.

— Ты ужасный человек, Адель.

— Знаю, — Адель вытерла нос рукавом. — Пойдём. Замёрзла как цуцик.

Она протянула руку. Элли посмотрела на эту руку — с татуировкой, с обкусанными ногтями, с грязью под ногтями. Руку, которая дёргала её за волосы, била по лицу, оттаскивала от края крыши.

Элли взяла её.

Адель рывком подняла её на ноги.

— Пошли, — повторила она. — Надо тебя накормить. А то смотри какая худая, ветром сдует.

— Света нет дома, — сказала Элли.

— Переночуешь у меня, — ответила Адель, даже не думая. — Мать не против. Она вообще ничего не против, она вечно на работе.

Элли шла за ней, пошатываясь, держась за её руку, как за соломинку.

Они спустились с крыши, вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но рука Адель была тёплой.

— Как ты узнала, что я здесь? — спросила Элли тихо.

— Марина увидела, как ты идёшь к высотке, — Адель не обернулась. — Позвонила. Я прибежала.

— Почему?

— Я уже сказала. Не хочу второго трупа. Отстань.

Элли улыбнулась.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, проснётся ли завтра с тем же чувством пустоты в груди. Не знала, решится ли её проблема с деньгами и светом.

Но сегодня, в эту секунду, она шла по тёмной улице, держась за руку человека, который совсем недавно был её врагом.

И это было лучше, чем быть одной.