XII
Светало, когда я подошла к задней калитке своего дома. Небо над заливом серело. Где-то там, по тёмной ещё воде, лодка старого Дауда несла Агнес прочь - к жизни, к Бостону, к её Натаниэлю.
А я отворила калитку и вошла обратно в свою клетку. Сама. Тихо. Чтобы успеть лечь прежде, чем проснётся мой муж.
Он ждал меня в спальне.
Я поняла это, едва ступив на чёрную лестницу, - по тишине не той, что бывает в спящем доме. Он не спал. Может, и не ложился. Я поднялась, отворила дверь - и он сидел в кресле у окна, одетый, при свече, и смотрел на меня. Сэмюэль умеет ждать в темноте. Я говорила вам, его бодрствование всегда было мне страшнее сна.
Я не стала притворяться. Поздно было притворяться, да и не для чего. Я стояла в дверях, в тёмном платье служанки, с пустыми руками - узелок я отдала Агнес, - и он смотрел на меня, и всё понимал, я видела, что всё.
- Ты выходила, - сказал он. Не вопрос.
- Выходила, - сказала я.
- И вернулась.
- И вернулась.
Он молчал, разглядывая меня, - долго, тем птичьим наклоном головы. Свеча горела ровно. За окном серело.
- Её больше нет в городе, - сказал он наконец. Тоже не вопрос. Он складывал, как всегда, и уже сложил.
- Нет, - сказала я. - И не будет. Ты её не найдёшь, Сэмюэль. Никогда. Я увезла её туда, куда твои руки не дотянутся.
Я ждала чего угодно. Что он встанет. Что ударит. Что начнёт всё сначала - вопросы, удары, терпение. Я приготовилась - за эту ночь я приготовилась ко всему, я была пустая и лёгкая, и мне уже было почти не страшно, потому что главное я сделала, а остального он отнять не мог.
Но он не встал. Он сидел и смотрел на меня, и в лице его было что-то, чего я не видела за четыре года, - что-то, чему я не сразу нашла имя. А найдя, не поверила.
Это было поражение.
- Расскажи, - сказал он тихо. - Не для дела. Дело кончено, я это понимаю лучше тебя. Расскажи для меня. Я хочу знать, как ты это сделала. Где я не доглядел. - Он усмехнулся - впервые на моей памяти криво, не по мерке. - Двадцать лет меня никто не обходил. А ты обошла. Я должен знать, как. Иначе не усну.
И я рассказала. Стоя в дверях, ровным голосом - его голосом, тем, которому он меня выучил, - я рассказала ему всё. Про горячку, которую посеяла. Про Брэдфорда, которого взяла деньгами и страхом, дав ему историю дурака, не злодея. Про вдову Прескотт, которую сломала её же сыном. Про погреб доносчицы - самое безопасное место в городе. Про спуск к воде, который он не учёл. Я не назвала только двух имён - старого Дауда и того, куда уплыла лодка. Эти два я оставила себе. Остальное отдала - потому что остальное уже ничего не стоило, дело было кончено, и потому что - да, я признаюсь и в этом - мне хотелось, чтобы он знал. Чтобы лучший дознаватель колонии услышал, как его обошла его собственная вещь, его выучкой, его методом.
Он слушал, не перебивая. Кивал в нужных местах - оценивал работу, как мастер оценивает работу. А когда я кончила, он долго молчал, а потом сказал странное:
- Прескотт. Я был у Прескотт третьего дня. Стоял в её парадной, пил её чай, смотрел ей в лицо. И не увидел. - Он покачал головой, медленно. - Двадцать лет я читаю лица. Я не увидел, что ведьма у неё в погребе. Знаешь, почему? Потому что я искал страх укрывательницы - а у Прескотт был страх за сына, и я принял один страх за другой, не разобрал сорта. Ты разобрала. Ты вообще, оказывается, разбираешь сорта страха лучше меня - потому что сама прожила в страхе четыре года, а я только раздавал его. - Он посмотрел на меня. - Вот чего я не вложил в тебя, делая. Я дал тебе мой метод. Я не мог дать тебе того, что метод оживляет. У меня этого нет.
Я молчала. Я не знала этого человека - того, что говорил со мной сейчас. За четыре года я ни разу его не видела.
- Что ты со мной сделаешь? - спросила я наконец.
Он встал - и я невольно напряглась, тело помнило. Но он не подошёл. Он подошёл к окну, к серому рассвету, и стоял ко мне спиной, и говорил в окно:
- А что я с тобой сделаю, Элизабет? Выдам короне? Тогда придётся объяснять Стоутону, как жена главного инквизитора вывела ведьму из моей тюрьмы - моей, понимаешь? Это конец мне, не тебе. Бостон не простит человеку, у которого собственная жена развалила дело под носом. - Он усмехнулся. - Ты и об этом подумала, верно? Что я не могу тебя выдать, не погубив себя. Подумала. Конечно, подумала. Ты теперь всё продумываешь.
Я не подумала. Клянусь вам - об этом я не подумала, я шла домой не с расчётом, а сдаваться. Но я не стала его разубеждать. Пусть думает, что я просчитала и это. Безупречным верят.
- Значит, всё останется как было, - сказал он, всё так же в окно. - Утром я объявлю, что нервы моей жены поправились и она снова принимает. Ты сойдёшь к завтраку. Ты сядешь на первую скамью в воскресенье. Ты будешь миссис Кроули, женой инквизитора, безупречной женой безупречного человека. Город ничего не узнает. Бостон ничего не узнает. А ведьма... ведьма сгорела. Дьявол прибрал свою, помнишь? Так и запишем. Так и в бумагах.
Он повернулся ко мне. И лицо у него было опять ровное, закрытое, привычное - он уже собрал себя обратно, мастер не бывает разобран долго. Но я-то видела. Я теперь знала, что под этим лицом есть трещина, которую он сам себе не назвал. Я видела её один раз - этой ночью, на минуту, - и больше он мне её не покажет. Но она есть. Я ему её оставила. Вместо Агнес.
- Мы будем жить, как жили, - сказал он. - Будто ничего не было.
- Да, - сказала я. - Будто ничего не было.
И вот тут, господа, я скажу вам то, ради чего вела весь этот рассказ. Внешне всё вернулось. Я сошла к завтраку. Я села на первую скамью. Я надела жемчуг и улыбалась на дюйм, без зубов. Безупречная миссис Кроули. Со стороны - ничего не изменилось, ни единой черты, та же клетка, тот же муж, та же мёртвая правильная жизнь.
Но это была уже не та женщина.
Та, прежняя, жила, потому что не знала, что бывает иначе. Жила в ящике и думала, что ящик - это весь мир. А эту - новую - однажды вынули из ящика. Один раз, на месяц, мне показали, что я живая. Что я могу любить. Что я могу выбрать, рискнуть, отдать, спасти. Что у меня есть свой Бог, и он не на холме. И теперь я вернулась в ящик - но я знала, что это ящик. Я сидела в своей клетке с открытыми глазами, и это меняло всё, хотя снаружи не менялось ничего.
Он думал, что вернул вещь на место. Он не понял - а может, понял, и в этом его трещина, - что вещь, которая знает, что она вещь, уже не вещь. Что покорность, выбранная зрячим, - это уже не покорность. Это терпение. А терпение, я научилась у одной женщины, - это про завтра. У меня снова появилось завтра. Маленькое, спрятанное, тайное - но завтра.
Агнес уплыла на рассвете. Я не знаю, добралась ли она до Бостона, нашла ли своего Натаниэля, увёз ли он её куда-то, где их не достанут. Я не узнаю никогда - это была цена, и я её заплатила. Но иногда, очень редко, мне приносят к чаю засахаренный имбирь, и я беру кусочек, и кладу в рот, и чувствую сначала огонь, а потом сладость. И тогда я знаю - где-то под тем же небом она делает то же самое и поминает меня, как обещала. Слово она держит. Она из тех, кто держит слово.
Этого у меня уже не отнять.