XI
В ту ночь я выбрала час - предрассветный, глухой, когда даже он спит, спит сном праведника, который мне всю жизнь был страшнее его бодрствования. Нашла тёмное платье. Сложила в узелок самое нужное - деньги, что у меня были, остаток серебра, кольцо матери на крайний случай продать. И легла поверх одеяла, не раздеваясь, ждать своего часа, глядя в полог, в темноту, где днём была бы трещина.
Завтра, думала я. Нет - уже сегодня. Через несколько часов.
Я иду к тебе, Агнес. В последний раз. Чтобы спасти и потерять разом.
Я вышла.
Спустилась по чёрной лестнице, той, которой ходит прислуга и не ходят господа, - за месяц я выучила этот дом заново, с изнанки, как выучила город. Новая горничная спала в каморке у кухни; я слышала её дыхание, проходя, и не дышала сама. Засов на задней калитке был холодный и тугой, он скрипнул - и сердце у меня остановилось, я стояла и ждала его шагов наверху, тех, крадущихся, вторых. Шагов не было. Дом спал. Я вышла в переулок, и за мной закрылась калитка моей прежней жизни, и я не обернулась.
Город перед рассветом сизый и пустой. Я шла быстро, в тёмном платье, с узелком, согнувшись, - не дама, не жена инквизитора, просто тень среди теней, спешащая баба, мало ли. Однажды прогремела где-то телега, однажды качнулся навстречу пьяный - я вжалась в стену, и он прошёл, не заметив. Я шла к докам, к дому Прескоттов, и всю дорогу во мне стучало одно: успеть. Пока он спит. Пока он не дошёл до этой двери.
Стукнула условно - два и один. Долго не открывали; я стучала снова, и руки тряслись. Наконец загремел засов - вдова, в той же шали, ещё белее прежнего, с глазами, в которых не было сна уже которую ночь.
- Вы?! - выдохнула она. - Среди ночи? С ума сошли - он же... за вами могли...
- Не было хвоста, - сказала я, входя. - Где она?
- Внизу, где же. - Вдова заперла дверь, привалилась к ней. - Миссис Кроули, я больше не могу. Я ночей не сплю. Ваш муж третьего дня прислал человека - спрашивать, не видала ли я чего, не слыхала ли. По-доброму спрашивал, а у меня душа в пятки. Он дознается. Он до всех домов дойдёт. Заберите её, Христом-богом, заберите, увезите, я не выдержу больше...
- Сегодня, - сказала я. - Сегодня и увезу. За тем и пришла. Дай мне четверть часа с ней. И собери, что в дорогу, - хлеба, воды. Я договорюсь о лодке к ночи.
Она закивала, мелко, торопливо, радуясь, что груз вот-вот снимут, и пошла собирать, а я взяла свечу и спустилась в погреб.
Агнес не спала. Сидела на тюфяке, обхватив колени, и подняла на меня глаза, едва я ступила на земляной пол. За эти дни она побледнела от подвального сидения, осунулась - но это была она, живая, дышащая, целая, и при виде неё у меня, как всегда, оборвалось что-то внутри и полетело.
- Ты, - сказала она. И тут же, вглядевшись в моё лицо при свече: - Что с тобой? Лицо. Это он?
Я и забыла про лицо. Про желтеющие следы, которые пудра дома скрывала, а тут, в погребе, без пудры, при свече...
- Неважно, - сказала я, ставя свечу. - Слушай. Времени мало, я всё скажу сразу. Он знает, что это я. Он держал меня взаперти, допрашивал - я не сказала, не бойся, он не знает, где ты. Но он обходит дома, один за другим, и дойдёт сюда, это вопрос дней. Тебя надо вывозить сегодня. Ночью. Морем. У тебя есть в порту свои - назови, я найду лодку, я заплачу, всё готово...
- Погоди. - Она смотрела на меня, и лицо у неё было странное. - Погоди ты. Он тебя за меня бил. Держал взаперти. Допрашивал. А ты не сказала.
- Не сказала.
- Почему?
И вот оно. Вот тот вопрос, от которого я уходила месяц, который она задала мне ещё в ночь побега и на который я тогда ответила половиной правды. Теперь половины не осталось. Времени на половины не осталось.
- Потому что я тебя люблю, - сказала я.
Сказала - и стало тихо. Так тихо, как не было никогда в моей жизни. Я слышала, как наверху ходит вдова, как капает где-то вода, как горит свеча. Я сказала это вслух, первый раз, единственный, - то слово, что отодвигала, как нож, четыре месяца, та правда, которую я прятала даже от себя.
- Я люблю тебя, Агнес, - повторила я, потому что, начав, уже не могла остановиться, всё хлынуло разом. - Не как попечительница. Не из жалости. Не из долга. Я полюбила тебя там, в лазарете, когда ты засмеялась и схватилась за плечо. До тебя меня никто никогда не любил, и я никого, я не знала, что это и бывает, я думала, я так и проживу мёртвая. А ты... ты меня увидела. Настоящую. Плачущую некрасиво, как все. Ты одна. И я не могла дать им тебя сжечь, понимаешь? Не могла, чтобы тебя не стало в мире. Пусть ты не моя, пусть ничья, пусть чья угодно - только живая. Вот и всё. Вот почему не сказала. Вот почему всё.
Я выговорила это - и стояла, пустая и лёгкая, как после долгой болезни. Сказала. Будь что будет. Теперь её черёд.
Агнес молчала. Долго. Смотрела на меня снизу, с тюфяка, и в зелёных её глазах при свече я читала всё разом - и нежность, и боль, и жалость, ту самую жалость, которой она не умела и которая всё-таки в ней была, ко мне. И по этому лицу, прежде чем она открыла рот, я уже всё поняла. Я ведь тоже научилась читать лица - у лучшего учителя в колонии.
- Элизабет, - сказала она тихо, и от того, как она сказала моё имя, мне захотелось зажать уши, чтобы не слышать дальше. - Элизабет. Хорошая моя.
- Не надо, - сказала я. - Не говори. Я знаю.
- Дай скажу. Ты сказала - и я скажу, по-честному, ты заслужила честно. - Она взяла мою руку - холодными своими пальцами, шершавыми, - и держала, и это было хуже всего, эта её доброта. - Ты мне дорога. Слышишь? Правда дорога. Никто за меня сроду так не вставал, как ты. Ты мне жизнь спасла, и душу, кажется, тоже - я в этом погребе который день сижу и думаю, что есть, выходит, на свете и такое, чего я не знала: что чужой человек за тебя на смерть пойдёт, ничего не прося. Ты мне это показала. Я этого не забуду, сколько ни проживу.
- Но, - сказала я.
- Но я люблю Натаниэля, - сказала Агнес.
Просто сказала. Без жестокости - наоборот, так бережно, как только могла, а всё равно это вошло и повернулось.
- Люблю, - повторила она тихо. - Давно поняла, ещё там, в камере, когда ты про него выспрашивала, а я тебе «или как это зовётся». Зовётся это любовью, Элизабет. Я тогда уж знала, да тебе не сказала - пожалела, видела ведь, к чему у тебя клонится, чуяла. Думала - может, обойдётся, может, тебе полегчает, если не услышишь. А теперь не могу не сказать. Нельзя тебе врать, ты мне слишком... ты мне правды стоишь.
Я кивала. Я всё кивала, как заведённая, потому что если б перестала кивать, то завыла бы, а выть было нельзя, наверху вдова, и тонкие стены, и весь мир.
- Он дурной, простой, дитё дитём, - говорила Агнес, и голос её на нём теплел, тот самый голос из бреда, теперь я знала этот голос, теперь он был не загадка, а приговор. - Я его выходила и прикипела, и он ко мне, и нам бы жить да жить, кабы не мать его, не город ваш, не муж твой. Я его зимой ждала каждую ночь и теперь жду. Если жива останусь - к нему поеду. В Бостон. Он там, рвётся сюда, дурак, на погибель свою рвётся, - а я к нему поеду и удержу, и увезём себя оба подальше. Вот моя любовь, Элизабет. Она не про тебя. Прости. Видит бог, прости, - но не про тебя.
Я стояла в погребе доносчицы, при одной свече, и держала за руку женщину, которую любила, и слушала, как она говорит мне о любви к другому. И знаете, что самое страшное? Что я не удивилась. Я всё это знала. Знала с того имени в бреду, с «или как это зовётся», знала, и спасала её всё равно, и шла сюда всё равно, и говорила своё «люблю» всё равно - зная, что в ответ услышу это.
Я не за надеждой сюда пришла. Надежды у меня не было давно. Я пришла отдать. Сказать - и отдать. И отпустить.
- Хорошо, - сказала я. И, к собственному изумлению, голос мой не дрожал. Тот самый ровный голос, которым он меня выучил, - впервые в жизни он мне пригодился для меня самой. - Хорошо, Агнес. Тогда едем к нему. К твоему Натаниэлю. Я довезу тебя до него - чего бы это ни стоило.
Она посмотрела на меня - поражённо, недоверчиво.
- Ты... после такого... всё равно?
- Всё равно, - сказала я. - Я ведь тебе говорила. Мне не надо, чтобы ты была моя. Мне надо, чтобы ты была живая и счастливая. С ним так с ним. - Я сжала её руку, последний раз, и отпустила. - Я тебя люблю, дурочка. А любить - это не «будь моей». Я только сейчас это поняла, на тебе выучилась. Любить - это «живи». Вот и живи. С ним.
И тут она заплакала - Агнес, которая не плакала под пытками, которая стержень имела вместо сердца, как я думала когда-то. Заплакала, отвернувшись, зло утирая слёзы ладонью.
- Дура ты, - сказала она сквозь слёзы. - Дура. Как же тебе плохо со мной, наверно. А ты всё одно...
- Всё одно, - сказала я. - Не плачь. Ты ж не умеешь, у тебя некрасиво выходит. Как у всех.
И мы засмеялись - обе, сквозь слёзы, последний раз, как тогда в лазарете. И в этом смехе сквозь слёзы было всё: и любовь моя, безответная, отданная даром, и её благодарность, и прощание, которое уже началось и которого было не миновать.
Наверху скрипнула дверь, и голос вдовы позвал испуганным шёпотом:
- Миссис Кроули! Миссис Кроули, скорее сюда! Там... там на улице... человек у дома стоит, смотрит. Господи помилуй. Кажется... кажется, по вашу душу.
Мы с Агнес переглянулись.
И я поняла, что времени больше нет совсем. Что он дошёл. Что последняя моя дорога - вот эта, сейчас, эта ночь, - и пройти её надо немедленно, или не пройти никогда.
Я задула свечу прежде, чем подняться, - темнота теперь была союзницей, я научилась этому за месяц. Поднялась в тёмную кухню, где вдова жалась к стене, и осторожно глянула в щель ставни.
Человек стоял через улицу, в тени водостока. Не двигался. Просто стоял и смотрел на дом - терпеливо, неподвижно, как умеют смотреть только его люди, выученные ждать. Не сам Сэмюэль - я бы узнала его силуэт из тысячи. Соглядатай. Один из тех, кого он рассылал по домам. Он ещё не знал наверняка - иначе пришёл бы не один и не стоял бы. Он сторожил. Докладывал. Ждал, когда дом выдаст себя.
- Он давно там? - шепнула я.
- С полчаса, - выдохнула вдова. - Я в окно увидала. Господи, миссис Кроули, если меня возьмут, я не выдержу, я всё скажу, я слабая, я...
- Тише. - Я думала. Быстро, холодно, его методом - спасибо, муж, твоя школа служит мне до последней ночи. - Слушай меня. Он сторожит парадную дверь. Где у тебя выход к воде? Лавка, склад - солонину же возят лодками, должен быть спуск к причалу.
- С заднего двора, - вдова вцепилась в эту мысль, как утопающий. - Через склад, мимо бочек, там калитка и сходни, мы товар грузим...
- Туда. - Я обернулась к лестнице в погреб. - Агнес!
Она уже поднималась - услышала, поняла, она всё всегда понимала с полуслова. В платье моей служанки, с узелком, который собрала вдова, чёрные волосы под чепцом. Готовая. Она всегда была готовая, эта женщина, к чему угодно - к костру, к побегу, к жизни.
- Лодка, - сказала она мне тихо и деловито, без паники, и в эту минуту я любила её больше всего на свете - за это спокойствие на краю. - Тебе лодка нужна. Есть человек. Дауд, старый Дауд, у северного причала, конопатчик. Я его жену от родильной горячки спасла, и сына его, и сам он мне должен по гроб. Скажешь - от Агнес Ли. Скажешь - нужно за залив, тихо, нынче в ночь. Он не спросит лишнего и не продаст. Денег дай, но он бы и так.
- За залив, - повторила я. - А оттуда?
- Оттуда сама доберусь, - сказала она. - За заливом дороги на Бостон, там меня не знают, там я никто, обычная баба. Доберусь. Дойду. К нему дойду. - Она посмотрела на меня. - Дальше уж не твоя забота, Элизабет. Дальше я сама. Ты и так... ты и так больше сделала, чем кто за всю мою жизнь.
Вдова повела нас через дом - тёмными комнатами, потом в склад, где пахло рассолом и сырым деревом, где в темноте громоздились бочки. У дальней стены была низкая калитка, а за ней - сходни, и плеск, и сырой воздух залива, и редкие огни на воде. Здесь нас не сторожили. Сэмюэлев человек стоял у парадной, глядя на улицу, а море было за спиной дома, и моря он не сторожил - может, и не знал, что у солонинной лавки есть спуск к воде. Не всё можно предусмотреть даже ему. На том и стоит всякий побег: на той единственной двери, которую не учёл самый методичный человек.
Мы вышли на сходни. Ночь была сырая, ветреная, залив дышал холодом. Где-то слева, у северного причала, теплились огоньки - туда, к старому Дауду.
- Я провожу до лодки, - сказала я.
- Не надо, - Агнес взяла меня за плечи, повернула к себе. - Дальше я одна. Тебе домой надо, Элизабет. Слышишь? Тебе. Домой. Пока не хватились, пока тот, у двери, на улицу смотрит. Если ты пропадёшь в одну ночь со мной - он поймёт всё, и тогда тебе конец. А мне надо, чтоб ты жила. - Она усмехнулась сквозь ветер. - Видишь, и я научилась. Любить - это «живи». На тебе выучилась, как ты на мне.
- Я не хочу домой, - сказала я, и голос наконец сорвался, впервые за всю ночь. - Я не хочу к нему. Возьми меня с собой. Я не буду мешать, я не буду просить ничего, я только рядом, я довезу тебя, я...
- Нет, - сказала она тихо и твёрдо. - Нет, хорошая моя. Со мной тебе нельзя. Со мной тебе - чужая жизнь, погоня, нищета, и я, которая любит другого, всё время рядом. Ты этого не вынесешь, и я не вынесу - смотреть, как ты тлеешь возле меня. Ты не за тем меня спасала, чтоб себя сгубить. - Она подняла руку и заправила мне прядь за ухо - как Хэтти, как свои, - и от этого прикосновения у меня всё оборвалось. - Иди домой. Живи. Не для него - себе назло живи, ему назло. Ты теперь знаешь, что ты живая. Этого у тебя уже не отнять, ни ему, никому. Я тебе это оставляю. Вместо себя.
- Я тебя больше не увижу, - сказала я.
- Не увидишь, - сказала Агнес. Честно, как всё, что она говорила. - Не увидишь, Элизабет. Но ты меня вынула из огня, и я буду где-то жить - есть твой имбирь, смеяться, рожать, может, Натаниэлю детей. И каждый раз, как сладкое во рту, - буду тебя поминать. Слово даю. Это немного. Но это всё, что у меня есть тебе отдать.
Ветер рвал нам платья. Огоньки Дауда ждали.
Она притянула меня - и поцеловала. Не в губы - в лоб, как целуют самое дорогое, как мать целует, как целуют на прощание навсегда. Тёплые сухие губы на моём лбу, на том самом месте, куда муж целовал меня холодными, для прислуги. Она стёрла его поцелуй своим. Последнее, что она для меня сделала.
- Прощай, - сказала Агнес. - Спасибо тебе. За всё. За имбирь. За то, что увидела во мне человека, когда весь город видел ведьму.
- Это ты во мне увидела человека, - сказала я. - Первая. Единственная.
- Значит, квиты, - сказала она и улыбнулась - последний раз, той улыбкой, ради которой я отдала бы и отдала всё. - Иди. Не смотри вслед. Плохая примета - глядеть вслед уходящему по воде.
И пошла - по сходням, в темноту, к огонькам, маленькая фигурка в платье моей служанки, с узелком, в чужом чепце. Я стояла и смотрела вслед, хоть она и не велела, - смотрела, пока её не поглотила тьма и плеск, пока я уже не различала, где она, а где просто ночь и вода.
А потом она исчезла. Совсем. И залив остался пустой, и ветер, и огни на той стороне.
Я постояла ещё немного на холодных сходнях - одна, у чёрной воды, на краю всего. Внутри было пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Но это была не та пустота, в которой я прожила двадцать четыре года. Та была мёртвая. А эта - живая, как рана, которой дали дышать.
Она жива. Она уплыла. Я её спасла.
И потеряла. И то и другое - моими руками, в одну ночь.
Потом я повернулась и пошла обратно - через склад, через дом, мимо помертвевшей вдовы, которой шепнула только: «Всё. Её больше нет. И не было. Держись этого». Вышла я через парадную дверь - нарочно, в открытую, согнувшись, шаркающей походкой бабы, что выходит до света по делам. Соглядатай у водостока проводил меня глазами - и не тронулся. Старуха из дома, мало ли старух. Он сторожил ведьму, а не старуху. Я прошла мимо него в трёх шагах, мимо человека моего мужа, и он меня не узнал.
И я пошла домой. К нему. В свою холодную правильную могилу - сама, своими ногами, в предрассветной мгле.
Потому что Агнес была права. Бежать мне было некуда и незачем. Весь мир за стенами моего дома был закрыт для женщины без имени, без денег, без положения. А с ней мне нельзя. Оставалось одно - вернуться. Доиграть. Жить.
Но домой возвращалась уже не та, что выходила. Выходила вещь, тайно сбежавшая из ящика. Возвращался человек - живой, потерявший, любивший, отдавший. Человек, который один раз в жизни сделал что-то не из страха и не по чину, а по любви. И этого у меня было уже не отнять.