VIII
Ночью я не спала. Лежала рядом с ним, слушала его ровное дыхание - он спит, как праведник, я говорила вам, сон его всегда был мне страшнее его бодрствования, - и считала.
Двенадцать дней до суда. Тринадцать - до площади.
И тут надо рассказать, как принимаются такие решения, потому что в книгах врут. В книгах героиня заламывает руки, борется с собой, молится и к рассвету, бледная, решается. Со мной было не так. Со мной было вот как: я лежала и вдруг поняла, что решение уже принято - давно, может, неделю назад, может, в тот день с имбирём, - и всё это время оно жило во мне готовое, а я только не давала ему слова. Как беременность, о которой знаешь раньше всяких признаков. Мне не пришлось решаться. Мне пришлось всего лишь перестать притворяться, что я ещё думаю.
Она не взойдёт на костёр. Я выведу её - из тюрьмы, из города, из его бумаг. Вот и всё решение, два предложения. Остальное - не решение, остальное - работа.
И я стала работать. Там же, в постели, рядом с его дыханием, глядя в полог, - лучшего места для заговора и не придумаешь, в своей постели он меня не слушает, здесь я давно отвечена и описана. Я разложила задачу, как он раскладывает свои дела, - по его науке, его методом. Смотри, Сэмюэль, как я выучилась. Жаль, ты не оценишь.
Что нужно для побега? Три вещи: дверь, дорога, деньги.
Дверь - это Брэдфорд. Караульных много, они меняются, их не купишь всех - а Брэдфорд один, и ключи у Брэдфорда, и Брэдфорд, я видела, из тех, кто прижимист и сребролюбив: казённые свечи у него в каморке считаны не по-казённому, я приметила, я теперь всё примечаю. Но Брэдфорд боится мужа больше, чем любит серебро, - рыжий караульный меня этому выучил. Значит, серебра мало. Нужно, чтобы у Брэдфорда не было выбора - или чтобы страх его обернулся в мою сторону. Думать.
Дорога - это порт. Её мир, не мой. Рыбаки, которых она принимала на свет, лодки, отлив. Ей не уйти посуху - по дорогам его люди, заставы, в лицо её знает полгорода. Море не спрашивает подорожной. Нужна лодка и человек, который возьмёт груз и забудет. Таких людей я не знаю. Она - знает. Спросить её. Осторожно.
Деньги - это... вот тут я улыбнулась в темноте, первый раз за ночь. Деньги - это вдова Прескотт.
Смотрите, как складывается, я ведь сама не сразу увидела. У меня есть жемчуг и кольца - но мои безделушки продать в этом городе нельзя: всякий ювелир знает, чьи они, и к вечеру будет знать муж. А у вдовы Прескотт есть капиталы, солонина и страх. Огромный, неоплатный страх, о котором она сама ещё не догадывается. Она думает, что убрала травницу и спасла сына. Она не знает того, что знаю я: что её сын - то имя, которое не вышло из Агнес под железом, и что если оно выйдет - на суде ли, под последним ли дознанием, - то Натаниэль Прескотт вернётся домой в кандалах, сообщником ведьмы, и никакая солонина его не выкупит. Я приду к ней и подарю ей этот страх. А потом продам ей избавление: ведьмы не будет - не будет ни суда, ни показаний, ни имени. Исчезнет ведьма - исчезнет петля над её мальчиком. За такое платят. За такое прячут у себя в погребе кого скажут.
Я лежала и сама себе ужасалась - спокойно, отстранённо, как ужасаются чужому. Вот, значит, какая я, когда перестаю притворяться. Я собиралась шантажировать женщину её сыном. Я собиралась лгать, подкупать, красть узницу у короны. Я, Элизабет Кроули, первая скамья, лилии по синему. И совесть моя - та, что выдана мне пансионом вместе с осанкой, - молчала. Не потому что умерла. Потому что я наконец спросила её прямо: что праведнее - солгать лгунье или дать сжечь живую? И совесть, впервые за двадцать четыре года, ответила не по катехизису.
За живое держись. Вот весь мой новый катехизис, мне его дали недавно, я заучила накрепко.
Под утро, уже проваливаясь, я подумала последнее - о ней. Что я скажу ей? «Я устрою тебе побег»? Она спросит - почему. Она всё спрашивает прямо и всё видит насквозь. Что я отвечу? Долг попечения? Она рассмеётся. Правду? Правду нельзя - правда спугнёт, или ранит, или, хуже всего, она согласится бежать из жалости ко мне, а этого я не вынесу.
Скажу: не хочу твоей смерти. И всё. Это правда, не вся - но из правды. Полуправда - материал честный, на нём стоит большинство жён.
А что будет после - куда она поедет, к кому, найдёт ли своего Натаниэля, вспомнит ли меня хоть раз, - это всё я заперла в дальний ящик и ключ выбросила. После - не моё. Моё - только чтобы она жила. Дышала, болела, смеялась где-то под небом. Живое должно жить. Я двадцать четыре года служила мёртвому - порядку, чину, приличию, ему. Послужу один раз живому - и будь что будет.
Рядом ровно дышал мой муж. Где-то в тёмном городе, в угловой камере с северным окном, спала - или не спала - она. Между ними лежала я, нелюбимая обоими, и впервые в жизни знала, зачем просыпаюсь завтра.
Двенадцать дней.
Я успею.
К вдове Прескотт я поехала через два дня - в субботу, с утра, и не таясь. Вот чему я выучилась за этот месяц прочнее всего: прятаться надо на свету. Тайный визит выследят, явный - забудут. Я взяла с собой подписной лист попечения - мы собирали на зимнее платье узникам, святое дело, под него можно войти в любой дом города, - и велела Джону везти меня к докам.
Дом у Прескоттов оказался такой, как я и ждала: новый, добротный, на границе между нижним городом и средним - дом, который изо всех сил тянется вверх, как и его хозяйка. Медное кольцо начищено до белизны. Служанка открыла прежде, чем я постучала второй раз, - меня увидели в окно, и в доме, я слышала, началась беготня.
Вдова вышла ко мне в парадную комнату спешно, на ходу оправляя чепец, раскрасневшаяся - от чести и от ужаса чести. Жена инквизитора. В её доме. Сама.
- Миссис Кроули... какая... прошу, прошу вас, сюда, в кресло, Бетси, чаю!.. какая честь...
- Я ненадолго, миссис Прескотт, - сказала я, садясь и кладя на колени подписной лист, которому не суждено было развернуться. - Попечение собирает на зимнее платье узникам. Но, по правде сказать, лист - не главная моя забота нынче.
- Всё, что угодно, - она уже тянулась к шкатулке. - Мы всегда, всем сердцем...
- Главная моя забота - вы.
Она замерла со шкатулкой в руках. Я выдержала паузу - его паузу, выкроенную по его мерке; страшно сказать, у кого я училась, но уж какой учитель достался.
- Я, мадам?
- Вы, - сказала я. - Видите ли, в чём дело. Я по долгу попечения хожу за больной узницей - вы знаете, весь город знает. Выхаживаю её по христианскому милосердию. А у горячки, миссис Прескотт, есть свойство, о котором мало кто думает: в горячке люди говорят. Бредят. Громко, подолгу, не выбирая слов. И не выбирая имён.
Шкатулка тихо встала на стол. Лицо у вдовы ещё держало гостевую улыбку, но улыбка уже была неживая - так держится посуда на самом краю, уже падая.
- Имён? - переспросила она.
- Одно имя, - сказала я. - Снова и снова, ночь за ночью. Мужское. - Я посмотрела ей в глаза и положила между нами, тихо, как кладут нож: - Натаниэль.
Что сделалось с её лицом, я рассказывать не стану - стыдно подсматривать за такими лицами, а я подсматривала, мне было надо. Скажу одно: я увидела, что попала, раньше, чем она вдохнула. Всё, что я сложила из догадок - веер миссис Тёрнер, бостонская высылка, донос через месяц, - всё стояло в её глазах подтверждённое, подписанное, с печатью.
- Не понимаю, - выговорила она. - Мало ли Натаниэлей...
- Немало, - согласилась я. - Я тоже так подумала сперва. Но бред - болтливая вещь, мадам. Там было не одно имя. Там была зима, и больная грудь, и ночные приходы, и мать, которая прислала за травницей тайком, потому что днём стыдно. - Каждое слово я ставила отдельно, как ставят свечи. - И там было, как его услали. Не простившись.
- Замолчите, - прошептала вдова Прескотт.
- Охотно, - сказала я. - Я для того и приехала, чтобы это замолчало. Навсегда. Но сперва вы дослушаете, потому что вы, я вижу, не понимаете, в каком положении ваш сын.
И я рассказала ей - ровно, любезно, голосом дамы, обсуждающей подписной лист, - то, что она изо всех сил не позволяла себе додумать всё это время. Что дознание кончено, но суд - впереди, а на суде узницу будут спрашивать о сообщниках, прилюдно, при бостонских судьях. Что под пыткой она молчала - но никто не знает, что будет на помосте, перед костром, когда человеку уже нечего терять и нечего беречь. Что довольно одного имени, произнесённого при Стоутоне, - и делу дадут ход, какого здешний магистрат уже не остановит: сообщник ведьмы, плотская связь, укрывательство. Что юношу найдут в Бостоне за неделю - города у короны маленькие, а руки длинные. И что тогда не будет ни конторы Эллиота, ни наследства, ни самого имени Прескоттов - будет процесс, и её солонину перестанут покупать раньше, чем огласят приговор.
- Она не назовёт, - выдохнула вдова. Она уже не притворялась, что не понимает. - Она его не назовёт, она... - и осеклась, поняв, что говорит.
- Она его любит, хотите вы сказать, - закончила я за неё. Спокойно закончила, не дрогнув, хотя внутри у меня это слово прошло, как нож сквозь холст. - Возможно. Под железом она молчала - это правда, я слышала, как она молчит, я была там. Но скажите мне, мадам, вы готовы поставить сына на это «возможно»? На выдержку женщины, которую вы послали на костёр? Я бы не ставила. Люди на помосте бывают щедры на имена - кто из мести, кто из последней правды. А у неё есть за что мстить вам, не так ли?
Вдова Прескотт сидела очень прямо, и руки её на коленях нашли друг друга и сжались. Руки не учит никто, тут мой муж прав.
- Чего вы хотите? - спросила она наконец. Тихо и трезво. Торговка проступила сквозь даму - и слава Богу: с торговкой можно иметь дело.
- Я хочу, чтобы не было суда, - сказала я.
- Не бу... - она моргнула. - Как это?
- Суда не бывает, когда некого судить. - Я разгладила подписной лист на коленях, не глядя на неё. - Если узница исчезнет до прибытия бостонских гостей - исчезнет тихо, бесследно, далеко, - то не будет ни помоста, ни вопросов о сообщниках, ни имени вашего сына в протоколах. Будет конфуз магистрата, поиски, шум на месяц - и всё. Сбежавшая ведьма - это позор для тюрьмы, мадам, но это не процесс. Бумаге, которой нет, Стоутон хода не даст.
Она смотрела на меня во все глаза. До неё доходило - медленно, толчками: и что я предлагаю, и что я, жена главного инквизитора, это предлагаю, и чем это пахнет для нас обеих.
- Вы... - голос у неё сел. - Да вы понимаете, о чём... Это же... Если дознаются - это петля. Обеим.
- Петля, - согласилась я. - Поэтому не дознаются. Я всё продумала, от вас нужны две вещи, и обе - невидимые. Деньги - не ассигнацией, серебром, из тех, что не считаны. И погреб. - Я подняла глаза. - Ей нужно будет переждать первые дни, пока ищут на дорогах и в порту. Искать будут везде - кроме одного дома. Дома доносчицы. К вам не придут, миссис Прескотт. Вы - пострадавшая сторона, вы первая указали на ведьму. Ваш погреб - самое безопасное место в этом городе, и в этом есть, согласитесь, справедливость, которую я не возьмусь назвать иначе как Божьей.
Я ждала чего угодно - крика, слёз, «вон из моего дома». Она молчала долго, очень долго, и я видела, как в ней воюют ужас с арифметикой. Потом она спросила - и по вопросу я поняла, что выиграла:
- Сколько серебра?
Мы сговорились. Не стану утомлять вас цифрами - скажу лишь, что солонина в этом городе продаётся лучше, чем я думала. Под конец, уже у дверей, её прорвало - единственный раз за весь разговор, по-человечески, по-бабьи:
- Я ведь для него, - сказала она мне в спину, торопливо, словно боясь не успеть. - Вы думаете, я зверь. А я для него. Она бы сгубила ему жизнь - портовая, нищая, старше его... Какая мать стерпит? Я хотела как лучше, я не думала, что её... что так далеко зайдёт. Я думала - постращают и вышлют. Вышлют, и всё. Я не знала, что ваш муж...
Она осеклась. Я обернулась на пороге.
- Никто не знает, какой мой муж, - сказала я. - До конца - никто. На этом и стоим, мадам. Серебро - к среде. Погреб - чистый, с тюфяком и водой. И последнее: если вам придёт в голову поправить дело иначе - донести, упредить, перехитрить, - вспомните, что бред болтлив, а я слушала его много ночей и помню всё. Мы связаны теперь одной верёвкой, миссис Прескотт. Я не дёрну, если не дёрнете вы.
И я уехала - с нераскрытым подписным листом, с серебряным уговором и с погребом для Агнес. Джон вёз меня вдоль доков; пахло смолой, рыбой и солью, кричали чайки над лодками, и я смотрела на лодки особо - я теперь на всё смотрела особо, примеряя к делу.
Лгала ли я вдове? Лгала, и много. Никакого имени Агнес в бреду не называла так, чтобы это можно было нести в чужой дом, - имя она отдала мне в ясной памяти, тихо, как монету. Бред я выдумала, чтобы не выдать её доверия. И «помню всё» - выдумала. И спокойствие моё было шито на живую нитку.
Но вот что я скажу вам, и пусть это останется между нами. Когда она спросила «сколько серебра» - в эту самую минуту я почувствовала то, чего не должна была чувствовать порядочная женщина, затеявшая преступление против короны, мужа и Бога: я почувствовала себя живой. Сильной. Своей собственной. Двадцать четыре года мной играли - отец, мать, муж, чин, приличие. В то субботнее утро, в парадной комнате над солонинной лавкой, играла я. И не за себя даже - за живое.
Грех? Пусть грех. Запишите на мой счёт.
У меня теперь свой Бог, и мы с ним сочтёмся.
В ночь побега я солгала больше раз, чем за всю прежнюю жизнь, и каждая ложь была кирпичом, и из этих кирпичей я выкладывала Агнес дорогу из тюрьмы.
Началось с горячки. За три дня до того я шепнула доктору Прауту на улице - будто бы между прочим, с тревогой добросердечной попечительницы, - что узница снова жалуется на жар и плечо. Праут, ленивый и нелюбопытный, заглянул, увидел зажившую рану, буркнул «мнительность» и ушёл. Но я уже посеяла слово: горячка. А слово, посеянное в нужное ухо, растёт само. К субботе по тюрьме шло, что ведьма опять плоха, того гляди не дотянет до суда.
Брэдфорда я обработала раньше - об этом надо рассказать отдельно, потому что это был мой главный кирпич.
Я подошла к нему не как просительница. Я подошла, как подходит мой муж, - сверху, спокойно, неся человеку готовое решение, от которого труднее отказаться, чем согласиться. Сначала деньги - серебро Прескотт, в кошеле, я дала ему подержать вес, вес убеждает лучше слов. Он отшатнулся, зашептал про шкуру, про инквизитора, как рыжий тогда. И тут я сделала второй ход.
- Я знаю про свечи, Брэдфорд, - сказала я тихо. - И про хлеб, который ты отпускаешь на сторону. И про поборы с родни узников. Немного знаю, по мелочи, - но довольно, чтобы при случае шепнуть мужу. А мой муж, ты знаешь, мелочей не прощает. - Я дала ему побледнеть. А потом - третий ход, самый главный, тот, что превращает страх в союзника: - Но я не для того пришла, чтобы тебя топить. Слушай, как всё будет, и пойми: ты выходишь чистым.
И я разложила ему его же спасение. Узница при смерти - это знают все, доктор подтвердит, что была горячка. Ночью даму-попечительницу пустили к умирающей - дело святое, кто откажет. К утру в камере - пусто. Что скажет Брэдфорд? Что ведьма померла ночью, а тело... тело пропало. Дьявол прибрал свою. Колдовство. По городу, который верит в ведьм, это пройдёт быстрее правды - люди хотят чуда страшнее, чем порядка. С Брэдфорда взятки гладки: он не выпускал живую узницу, он недоглядел за мёртвой, а за мёртвой кто же глядит. В худшем случае - нерадивость, плеть, штраф. Не петля. Петля - это за живую. А живой, по его рассказу, и не было.
- Тебе платят за труп, которого нет, - сказала я. - За недогляд. Это дёшево стоит, Брэдфорд, и серебро за это - щедрое серебро.
Он сдался. Не за серебро даже - за выход. Я подарила ему историю, в которой он не злодей, а дурак, а дураком быть не страшно, дураков не вешают.
И вот ночь. Безлунная - я ждала безлунной, я теперь и на небо смотрела по делу. Сэмюэль был в отъезде - в среду уехал в окружной центр встречать Стоутона, до вторника его не ждали, я и это рассчитала, я всё рассчитала, как он учил. Дома я сказала, что иду к умирающей узнице на ночь, по долгу. Хэтти собрала мне корзину - и в корзину, под корпию, легло то, чего не видел никто: простое тёмное платье служанки, чепец, башмаки. Хэтти не спрашивала. Хэтти только посмотрела на меня долго, заправила мне прядь за ухо - как делают свои - и сказала: «Храни вас Бог, мадам». Она знала. Не что именно - но знала. Я давно умею молчать, сказала она мне когда-то. Вот и молчала.
В тюрьме меня впустил Брэдфорд - сам, отослав ночного караульного спать, «чтоб не мешался спать, «чтоб не мешался при умирающей». Руки у него тряслись, лицо в поту, и я испугалась было, что он сдаст в последнюю минуту, - но трус, ставший сообщником, держится за дело крепче храбреца: ему отступать страшнее, чем идти. Он провёл меня вниз, к угловой двери, отпер и встал в коридоре спиной - сторожить, дрожать и не смотреть.
Агнес сидела на лежаке, одетая, неспящая. Она ждала. Я предупредила её накануне - коротко, на ухо, под молитвенное бормотание: завтра ночью, будь готова, ни о чём не спрашивай. Она и не спрашивала. Только теперь, когда я вошла с корзиной и закрыла за собой дверь, посмотрела на меня - и в темноте я не видела её лица, но чувствовала этот взгляд, цепкий, недоверчивый.
- Ты правда, - сказала она. Не вопрос. - Я думала - почудилось. Думала, не решишься.
- Тише. - Я вытряхнула из корзины платье. - Переодевайся. Быстро. Из узницы в служанку. Караульный спит, смотритель свой, но времени мало.
Она не двигалась.
- Элизабет.
- Потом. Переодевайся.
- Зачем ты это, - сказала она, и голос у неё был не благодарный, не радостный - настороженный, почти злой. - Я не дура. За такое - петля. Тебе. Жене инквизитора. Ты идёшь на петлю за портовую ведьму, которую муж твой завтра сжечь хотел. Так не бывает. Люди так не делают. Зачем?
Вот он, её вопрос, которого я боялась двенадцать дней. Прямой, как всё в ней. И правду сказать было нельзя - правда стояла комом в горле, «потому что я тебя» - нельзя, не теперь, не здесь, спугну, и она упрётся, она из упрямых, она скорее на костёр пойдёт, чем примет жертву, которую сочтёт непосильной.
- Не хочу твоей смерти, - сказала я. Из правды, но не вся правда. - Этого довольно. Переодевайся.
Она ещё постояла. А потом - я не ждала - шагнула и взяла моё лицо в ладони, в темноте, обеими руками, как берут, чтобы разглядеть. Руки у неё были тёплые, шершавые. Она смотрела на меня близко, я чувствовала её дыхание, и мне казалось - сейчас она увидит всё, прочтёт, как читает всех, и тогда конец.
- Ладно, - сказала она тихо, отпуская. - Потом так потом. Но ты мне скажешь. Слышишь? Выберемся - скажешь правду. Я в долгу не люблю, а такой долг и подавно.
И стала переодеваться.
Я не буду растягивать вам эти минуты - они и так растянулись в моей памяти на годы. Скажу коротко, потому что и было коротко, и оттого страшно. Платье. Чепец, под который мы прятали чёрные волосы - её приметные волосы, по которым узнали бы за квартал. Башмаки. Корзину ей в руки - служанка с пустой корзиной, отпущенная за полночь, дело житейское. Я смотрела, как из узницы проступает другая женщина, и сердце моё колотилось так, что, казалось, слышно в коридоре.
Брэдфорд выпустил нас через хозяйственный ход - не через главные ворота, а через дворик, где днём принимали хлеб и солому. Отпер калитку, выглянул, мотнул головой: пусто. И зашептал мне вслед, торопливо, цепляясь за последнее своё оправдание:
- Я ничего не видел, мадам. Я спал. Ведьма померла, я спал, тело прибрали, я ничего... Так ведь? Так уговор?
- Так, Брэдфорд, - сказала я. - Ты спал. Спи и дальше.
И мы вышли в город.
Город ночью - другой город. Я никогда не ходила по нему пешком, в темноте, без экипажа, без имени, в чужом ли, в своём ли платье - какая разница, я была теперь просто две женщины в ночи. Мы шли быстро, не бегом - бегущих запоминают, - две служанки, припозднившиеся по делу, мало ли. Агнес шла рядом, и я слышала, как она дышит - часто, неровно, она ведь месяц не была под открытым небом, и теперь над ней было небо, и звёзды, и ветер с залива, и я подумала вдруг: для неё это первый воздух за месяц. Я покосилась на неё - и в свете чужого окна увидела её лицо, запрокинутое к небу на ходу, и на этом лице было такое, что я отвернулась. Нельзя смотреть, как человек пьёт небо. Это слишком.
До Прескоттов было недалеко - я нарочно выбрала её, и за близость тоже, не только за погреб. Мы шли проулками, я вела - я выучила дорогу днём, проехала трижды, запоминая повороты, как запоминала когда-то французские спряжения. У доков пахло смолой и гнилой водой, где-то лаяла собака, где-то пьяный голос тянул песню и обрывался. Один раз навстречу качнулся ночной прохожий - и я взяла Агнес под руку, и согнулась, и захихикала, как хихикают гулящие, и прохожий прошёл мимо, буркнув что-то. Агнес скосила на меня глаза.
- А ты ловкая, - шепнула. - Не ждала.
- У меня был хороший учитель, - шепнула я в ответ. И мы обе чуть не засмеялись - там, в ночи, на волоске, мы чуть не засмеялись, и это было безумие, и это было лучшее безумие моей жизни.