Давай дружить?

Аббас быстро поднял руки, пытаясь остановить этот поток взаимных упреков, пока они не перешли к открытой войне. Но Шахрукх уже добился своего: он вывел её из равновесия, так же, как она минуту назад вывела его.

— Итак, коллеги, — произнес он с той особенной интонацией, которая одновременно означала и «продолжаем», и «прекращаем балаган», и «я здесь главный». — Давайте перейдем к Симе. 

Шилпа, до этого сидевшая тихо и незаметно, чуть заметно выпрямилась и внимательно посмотрела на режиссеров. 

Мустан подхватил его мысль, перелистывая несколько страниц сценария.

— Сима уже влюблена. Для нее Аджай — мужчина, с которым она связывает свое будущее. Она ему доверяет, а для него она часть плана.

Шахрукх снова поправил очки. Он не смотрел на Каджол. Он вообще больше не смотрел в её сторону, сосредоточившись на странице перед собой. Он просто читал. Текст. Буквы. Строчки.

Каджол же, напротив, несколько секунд сверлила его взглядом, всё ещё кипя от недавней перепалки. Потом она шумно выдохнула через нос — так, что услышали, наверное, даже за дверью, — и, демонстративно отведя взгляд, уставилась в свой сценарий с видом оскорбленного достоинства.

— То есть он совсем ничего к ней не чувствует? — спросила Шилпа.

 Аббас на секунду задумался, но ответить не успел.

— Он слишком сильно ранен, чтобы вообще что-нибудь увидеть, — неожиданно произнес Шахрукх.

Все посмотрели на него. Он опустил сценарий на стол и несколько секунд подбирал слова.

— Мне кажется, дело даже не в том, что Сима ему безразлична. Он просто не смотрит на нее как на человека, которого можно любить или не любить. Ему не до этого сейчас. У него для этого внутри места нет. Все, что с ним произошло, все, что случилось с его семьей... Он столько лет носит это в себе, что боль уже стала единственным способом, которым он умеет смотреть на мир.

Шахрукх провел пальцем по раскрытой странице.

— Он приходит в эту семью не строить новую жизнь, а разрушить их жизни, как когда-то разрушили его. И поэтому, когда Сима в него влюбляется, он видит прежде всего возможность. Она открывает ему дверь туда, куда он хочет попасть.

Каджол, до этого демонстративно занятая собственным сценарием, сама не заметила, как перестала водить ручкой по полям. После их последней перепалки она твердо решила больше не обращать на Шахрукха внимания. По крайней мере, до конца сегодняшнего дня. В идеале — значительно дольше.

Но теперь всё-таки подняла глаза.

Он говорил совсем не так, как она ожидала. Без прежнего раздражения и этой мрачной отстраненности, которая успела вывести её из себя. Каджол чуть нахмурилась. Утренние слова матери вдруг совершенно некстати всплыли в памяти.

Профессионал.

Снова опустила взгляд в сценарий и несколько раз быстро чиркнула ручкой на полях, хотя записывать там было совершенно нечего.

Подумаешь. Умеет рассуждать о собственном персонаже.

Медаль ему теперь дать? 

Но когда Шилпа заговорила, Каджол уже слушала их разговор внимательнее, чем собиралась.

— Но Сима-то в чем виновата? Она ведь ничего ему не сделала. Она даже не знает, что произошло с его семьей.

— Ни в чем, — сразу согласился Шахрукх. — Ужасно, но она расплачивается за то, чего не совершала.

Шилпа покачала головой.

— Я не понимаю этого. Не могу понять его. Она его любит, доверяет ему, готова ради него пойти на всё, а он все это время просто играет с ней.

В ее голосе прозвучало настоящее возмущение. За дни работы над ролью Шилпа успела слишком близко подобраться к Симе, чтобы теперь рассуждать о ней отвлеченно. Для нее история выглядела прежде всего глазами девушки, которая отдала человеку самое уязвимое — свое доверие — и даже не подозревала, что именно им он воспользуется против нее.

— А мне кажется, я понимаю его, — неожиданно сказала Каджол.

Шилпа повернулась к ней.

— Я не говорю, что он прав. — Каджол сидела, подперев щеку ладонью, и задумчиво смотрела на раскрытый сценарий. — Безусловно, то что он делает с Симой, просто ужасно, но если бы кто-то уничтожил мою семью, отнял у меня все, а потом продолжал спокойно жить, будто ничего не случилось... Не знаю. Наверное, я тоже хотела бы уничтожить все, что дорого этому человеку.

— Даже если это невиновные люди? — с сомнением спросила Шилпа.

— Конечно, все это неправильно, — Каджол задумалась. — Но откуда мне знать, каким человеком я стала бы после того, как случилось бы что-то, что перевернуло всю мою жизнь? Очень легко говорить, что ты никогда чего-то не сделаешь, когда тебе не приходилось делать этот выбор.

Шахрукх едва заметно приподнял бровь.

Ручка, которой он до этого машинально подчеркивал что-то в сценарии, остановилась. Он по-прежнему не смотрел на Каджол. После недавнего представления намеренно избегал даже поворачивать голову в её сторону, решив, что лучший способ пережить оставшуюся часть дня — просто делать вид, что её за этим столом не существует.

До этого момента получалось довольно неплохо.

Теперь почему-то стало сложнее.

Любопытно. 

Шахрукх наконец поднял глаза и задержал на ней взгляд чуть дольше, чем собирался. Потом снова опустил его в сценарий.

Ну и что?

Способность сформулировать одну здравую мысль ещё не делала человека менее раздражающим.

Тем более её.

— Вот, — негромко сказал Аббас. — Именно этого мы и хотим. Чтобы зритель задавал себе тот же вопрос.

— Нам не нужно, чтобы зритель его оправдывал, — вступил Шахрукх. — То, что он делает с Симой, оправдать невозможно. Но к тому моменту, когда станет понятна его история, зритель должен хотя бы суметь проследить путь, который привел его сюда.

Он ненадолго задумался, подбирая слова.

— В этой истории у каждого своя правда. Есть правда Симы, которая полюбила человека и ни в чем перед ним не виновата. Есть правда Аджая, у которого когда-то отняли семью и всю прежнюю жизнь. Есть Мадан Чопра, который, возможно, тоже найдет тысячу причин объяснить собственные поступки. Если мы сразу решим за зрителя, кто здесь чудовище, а кто жертва, история станет плоской.

— Понять, не обязательно принять, — уточнил Аббас.

— Лучше показать все стороны такими, какие они есть, — продолжил Шахрукх. — А потом пусть зритель решает, кого он способен понять, кого простить, кого осудить и есть ли вообще в этой истории одна правда, которую можно отдать кому-то целиком.

Мустан перевел взгляд на Каджол.

— С приездом Прии задача немного меняется. Она возвращается домой и еще ничего не знает. Для Аджая она пока еще одна часть той же семьи и, следовательно, часть той же игры.

Каджол кивнула.

— То есть со мной он тоже играет.

— Да.

Она пролистнула несколько страниц, пробежала глазами по тексту и вдруг почувствовала на себе взгляд.

Подняла голову.

Шахрукх смотрел на неё поверх сценария. Взгляд был совершенно обычным, но Каджол почему-то сразу почудилось в нём что-то вызывающее — словно он уже заранее решил, чем закончится эта партия.

Каджол прищурилась.

Вот ещё.

После всего услышанного за последние несколько минут она была готова признать — исключительно про себя и исключительно один раз, — что к собственной роли он относится серьёзно.

Возможно, даже слишком. Но это совершенно не означало, что она собиралась позволить ему сидеть напротив с таким видом, будто результат их будущих сцен уже заранее известен. Прекрасно, тем интереснее.

Она захлопнула сценарий на нужной странице и посмотрела прямо на него.

— Что ж, пусть попробует обыграть Прию.

Шахрукх усмехнулся. В этой усмешке было ровно столько самоуверенности, чтобы мгновенно уничтожить те крохи профессионального уважения, которые Каджол только что неохотно ему выделила.

— Думаю, с этим он как-нибудь справится.

Каджол взглянула ему прямо в глаза.

Ах вот как.

— Это мы еще посмотрим.

Теперь уже Шахрукх слегка откинулся на спинку стула. Вызов он услышал совершенно отчетливо. И, вопреки здравому смыслу, отступать не захотелось.

— Даже не сомневайся.

— Так, — Аббас поднял ладонь, переводя взгляд с одного на другую. — Не начинайте.

— Это не я, — одновременно сказали оба.

На секунду повисла тишина. Каджол резко повернула голову к Шахрукху.

Он в тот же момент посмотрел на неё.

— Я вообще-то...

— Даже не продолжай, — предупредил Аббас.

Мустан лишь улыбнулся и снова опустил взгляд в сценарий. После этого вычитка вернулась в более-менее рабочее русло. Во всяком случае, Аббасу и Мустану удалось добиться главного: следующие полтора часа никто никому не предлагал заткнуться, уйти в библиотеку или каким-либо другим способом покинуть помещение.

Каджол, впрочем, тише ради общего спокойствия становиться не собиралась. Просто к середине дня даже ее неиссякаемый запас энергии начал понемногу иссякать. Она забралась с ногами в кресло, устроила сценарий на коленях и теперь большую часть времени молчала, рассеянно рисуя что-то карандашом на полях своего блокнота.

В разговор она включалась только тогда, когда речь заходила о Прие или ее действительно что-то заинтересовывало. Тогда голова мгновенно поднималась, следовал вопрос, замечание или очередное категоричное мнение, после чего Каджол так же легко возвращалась к своим рисункам, продолжая слушать остальных вполуха.

Шахрукх несколько раз невольно косился в ее сторону.

Так было значительно лучше.

Она по-прежнему сидела совершенно неправильно, периодически крутила карандаш между пальцами, однажды едва не уронила его под стол и временами вдруг начинала что-то чертить с таким сосредоточенным видом, словно присутствовала не на вычитке сценария, а на уроке, который давно успел ей наскучить. Однако при необходимости безошибочно включалась в разговор именно там, где остановились остальные, из чего следовало, что каким-то непостижимым образом она все-таки слушала.

К концу вычитки Шахрукх с некоторым удивлением обнаружил, что последние полтора часа прошли вполне сносно.

Пожалуй, с ней даже можно было работать.

При определенных условиях.

Если она будет говорить только по делу, не перебивать каждые тридцать секунд и хотя бы иногда вспоминать о существовании людей вокруг, работать с ней, вероятно, окажется вполне возможно.  Сегодня Аббасу понадобилось всего несколько замечаний, чтобы заставить её хотя бы ненадолго сбавить обороты. 

Значит, задача не была совершенно безнадежной. Немного дисциплины. Чуть больше сосредоточенности. И кто-нибудь, способный вовремя напомнить ей, что съёмочная площадка — не школьная перемена.

С этим он как-нибудь справится. Мысль показалась настолько очевидной, что Шахрукх даже не стал рассматривать возможность, что Каджол совершенно не собиралась позволять кому-либо держать себя в ежовых рукавицах.

Тем более ему.

* * *

К концу вычитки сценарий Шахрукха выглядел так, словно над ним успели поработать ещё несколько редакторов: почти все свободные поля были исписаны мелким почерком, отдельные реплики подчеркнуты, рядом со сценами стояли короткие пометки и вопросы, к которым он собирался вернуться уже на площадке.

У Каджол записей оказалось ничуть не меньше. Правда, среди вполне полезных замечаний на полях каким-то образом успели появиться цветок, три кривых квадрата, чье-то лицо с огромными ушами и слово «зануда», дважды обведенное ручкой.

К кому именно относилась последняя запись, уточнять не требовалось.

Наконец Аббас посмотрел на часы и захлопнул сценарий.

— Думаю, на сегодня достаточно.

По комнате одновременно прокатился облегченный выдох. Кто-то потянулся. Один из ассистентов сразу начал собирать со стола бумаги.

Шахрукх снял очки и устало потер переносицу.

— Не разбегаемся, — предупредил Мустан.

Каджол, уже потянувшаяся за рюкзаком, замерла. Аббас вытащил из лежащей рядом папки несколько листов.

— Хотим сразу пройтись по первой неделе. 

Ассистент начал раздавать графики. Шахрукх взял свой лист и пробежался глазами по датам. Каджол получила свой и тоже принялась изучать расписание, время от времени загибая пальцы. 

— Первые дни снимаем блоками, — объяснил Аббас. — Шахрукх, у тебя первые сцены Аджая и несколько эпизодов с Шилпой. Каджол — Прия отдельно и пара семейных сцен. Вместе снимаетесь со следующего понедельника.

Каджол быстро пробежала глазами расписание и кивнула.

— Хорошо.

Через неделю так через неделю. Она уже захлопнула сценарий и принялась запихивать вещи в рюкзак.

Шахрукх же едва заметно выдохнул.

Неделя.

После сегодняшнего дня семь дней без необходимости слушать её бесконечную болтовню казались подарком. Он успеет спокойно войти в роль, поработать с режиссёрами и, главное, немного от неё отдохнуть. 

С этой вполне успокаивающей мыслью он поднял глаза как раз в тот момент, когда Каджол, успев на ходу попрощаться со всеми, уже пулей вылетала за дверь. Шахрукх проводил её взглядом. Сам он уходить не спешил: Аббас и Мустан хотели ещё кое-что обсудить с ним по первым сценам Аджая.