Давай дружить?

Режиссеры быстро собрали всех за длинным столом для обсуждения сцен, и люди, продолжая переговариваться между собой, начали рассаживаться по местам.

Шахрукх остался там, где сидел, лишь подвинув к себе сценарий. Каджол тем временем принялась вытаскивать из рюкзака вещи, словно собиралась основательно обосноваться здесь на ближайшие несколько часов.

Она с размаху плюхнула рюкзак рядом на стул, но тот, не удержав равновесия, перевернулся набок. Из него тут же, словно по закону подлости, что-то выпало, следом — еще что-то, а затем и еще.

— Ой, — пискнула она и нырнула под стол.

Через мгновение на поверхности появилась ее рука, вытащившая какую-то книгу, следом на стол приземлился блокнот, а за ним — ручка, потом еще одна, и под конец зачем-то даже маленькая расческа. Она поочередно складывала все на стол, и почему-то казалось, что вместе с ней за стол переместился весь шум комнаты, превращая пространство вокруг неё в эпицентр хаоса.

Шахрукх опустил взгляд в сценарий, стараясь сосредоточиться.

«Ничего страшного, — повторял он про себя, — сейчас начнется обсуждение, она угомонится».

Не успел он прочитать и нескольких строк, как внезапно услышал резкий стук.

Подняв глаза, застал Каджол в разгаре борьбы: она пыталась одновременно открыть блокнот, убрать непослушные волосы с лица и что-то судорожно найти в недрах рюкзака. В результате этой битвы на пол снова что-то с грохотом упало, и девушка снова полезла под стол.

— Аллах, дай мне терпения, — едва слышно буркнул Шахрукх себе под нос и с тяжелым вздохом опустил очки на глаза.

Наконец, в комнате воцарилась относительная тишина. Аббас, выждав паузу, обвел взглядом присутствующих и слегка подался вперед, опираясь ладонями о стол.

— Прежде чем мы начнем вычитку, — заговорил он, и в его голосе послышались нотки искренней признательности, — я хочу поблагодарить всех вас. Шахрукх, Каджол, Шилпа... спасибо, что поверили в этот проект. Мы все знаем, что этот фильм — риск. Многие актеры, которым мы предлагали эти роли, отказались, побоявшись неоднозначности сюжета. Но пусть их отказ станет для вас прямой дорогой к успеху. Раз они не разглядели здесь потенциал, значит, этот триумф будет принадлежать только вам.

Шахрукх выслушал эту тираду с непроницаемым лицом. Когда режиссер закончил, он лишь едва заметно кивнул — короткое, формальное подтверждение того, что он услышал.

Для него этот «риск» не был пугающим. Напротив, он чувствовал азарт хищника. В то время как другие предпочли остаться в зоне комфорта, он видел в этом сценарии свой единственный шанс выгрызть себе место под софитами, заявить о себе так громко, чтобы его больше никогда не смогли игнорировать.

«Прекрасно, что они отказались. Глупцы освободили дорогу тому, кто действительно этого жаждет».

Каджол же восприняла пафос Аббаса совсем иначе. Она улыбнулась, вертя в пальцах ту самую ручку, которую только что выудила из-под стола. Для неё съемочная площадка всегда оставалась чем-то вроде новой игровой площадки — местом, где можно было просто весело провести время и познакомиться с интересными людьми.

Пока другие актеры прикидывали, сколько нулей добавится к их гонорару в случае хита, она просто наслаждалась процессом. Актерство приносило ей кайф, и до тех пор, пока это чувство живо — она была здесь. Но она знала наверняка: в тот самый миг, когда ей станет скучно, она просто встанет и уйдет, не оборачиваясь.

— Ну что ж, — Аббас открыл свою копию текста. — Первая сцена. Начинаем.

Шахрукх снова поправил свои очки, раздражение на суету Каджол никуда не делось, но теперь оно отошло на второй план. Время игр закончилось. Начиналась работа.

* * *

Когда с первыми формальностями было покончено, Аббас предложил не торопиться с чтением и сначала пройтись по главным персонажам отдельно, чтобы актеры понимали, какими их герои входят в эту историю и что движет ими с самого начала.

Первой заговорили о Прие.

— В начале она самая обыкновенная девчонка, — объяснил Аббас, перелистывая несколько страниц сценария. — Веселая, беспечная, привыкшая получать внимание. Она знает, что красива, и ей нравится, когда окружающие это замечают.

— Немного самовлюбленная, — добавил Мастан. — Просто любимая дочь, которую всю жизнь баловали и оберегали от настоящих трудностей.

— В начале истории Прия живет сегодняшним днем, легко смеется, продолжил Аббас. — Ей кажется, что близкие всегда будут рядом, а любые неприятности рано или поздно разрешатся сами собой. Ей еще не приходилось задумываться, что все может измениться в один момент. Но после гибели сестры эта беспечность исчезает мгновенно.

Каджол перестала чиркать на полях и на мгновение замерла. В её взгляде, устремленном в текст, проступила непривычная серьезность. Это уже не была типичная индийская героиня, задача которой — красиво танцевать и вовремя плакать. В Прие проступала сложность.

— Конечно, — негромко произнесла она. — Любого изменят такие события. Когда уходят твои близкие, вместе с ними уходит и часть тебя. Большая часть. И ты можешь пытаться жить дальше, можешь даже улыбаться, но на самом деле... на самом деле ничего уже не будет как прежде. Это просто невозможно.

Она произнесла это легко, как логический вывод по сценарию, и тут же снова опустила голову к блокноту, усердно делая пометки. Она не видела, как в этот момент изменилось лицо Шахрукха. Эти слова, брошенные ею между делом, попали точно в цель, пробив его броню безразличия. Он быстро опустил взгляд в сценарий, прежде чем кто-нибудь успел это заметить.

Аббас не стал подробно разбирать последующие события, лишь пояснил, что потеря заставит Прию слишком быстро повзрослеть. Девушка, которая прежде не представляла иной жизни, окажется в положении, где ей придется справляться с горем и принимать решения, к которым она совершенно не готова.

Затем разговор перешел к герою Шахрукха.

— Если Прия входит в историю, не подозревая, насколько резко изменится ее жизнь, то Аджай с самого начала точно знает, зачем приехал, — продолжил Мастан.  — Когда-то его семья погибла из-за отца Прии, и все эти годы он живет с памятью об этом. Теперь он возвращается, чтобы отомстить.

— Он очень собранный, — подхватил Аббас. — Он заранее думает, что сказать, куда пойти и каким его должны увидеть окружающие. И он умеет ждать. Это важно. Его месть не похожа на вспышку ярости. Он не бросается на людей с обвинениями. Он годами носил все это в себе и научился скрывать настоящие чувства.

Шахрукх слушал молча, опустив взгляд на раскрытый сценарий. Он не задавал вопросов и не пытался вслед за режиссерами проговорить вслух каждую черту героя. Для него подобные объяснения были лишь расстановкой фигур перед началом партии. Аббас и Мастан обозначали исходные позиции, но дальнейшие ходы он предпочитал искать самостоятельно.

Перед камерой он все равно сделает по-своему.

Не изменит мотивацию персонажа и не станет спорить с историей, но сам решит, как именно тот будет молчать, улыбаться или смотреть на человека напротив. Каджол тем временем продолжала обсуждать Прию. Ее интересовало все сразу: как та ведет себя с отцом, привыкла ли признавать собственные ошибки и что делает, когда не получает желаемого. Вопросы возникали быстрее, чем Аббас и Мастан успевали на них отвечать.

Шилпа держалась совершенно иначе. Она сидела тихо, внимательно слушала объяснения, изредка кивала и аккуратно делала пометки в сценарии. Когда речь заходила о ее героине, она не спорила и не пыталась предложить собственное толкование, а лишь спокойно принимала все, что говорили режиссеры.

На фоне Каджол она казалась почти незаметной.

Шахрукх даже не успел составить о ней какого-либо определенного впечатления. Тихая, вежливая, собранная — одна из тех людей, чье присутствие не мешает сосредоточиться.

С девчонкой напротив все обстояло иначе.

Каджол снова перебила Аббаса, тут же извинилась, но, не дождавшись ответа, продолжила развивать собственную мысль. Ее голос без труда перекрывал остальные, ручка мелькала в воздухе, а непослушные волосы снова падали ей на лицо. Не замечать ее было невозможно, даже если очень стараться.

Сам он за всё время произнес от силы пару реплик — коротких, исключительно по существу. Как только вопрос закрывался, он тут же замолкал, снова превращаясь в стороннего наблюдателя.

Сначала Каджол не замечала этого, поглощенная собственными мыслями о Прие, но постепенно его отстраненность начала её задевать. Тишина, исходящая от соседа, стала казаться ей вызывающей. В какой-то момент любопытство — или, скорее, привычка во всем доходить до сути — взяло верх.

Прямо посреди объяснений Мастана она резко повернулась к Шахрукху, игнорируя сценарий.

— Почему ты всё время молчишь? — спросила она так громко, что за столом мгновенно стало тихо.

Режиссеры замолчали на полуслове. Шахрукх медленно, словно нехотя, поднял голову. Поверх очков он посмотрел на неё взглядом, в котором не читалось абсолютно ничего.

— Что? — коротко переспросил он.

— Ты вообще разговаривать умеешь? — Каджол подалась вперед, подпирая подбородок ладонью.

Рави дада, сидевший неподалеку, обреченно застонал, предчувствуя очередную стычку.

— Нет, ну правда, — она обвела рукой присутствующих. — Мы тут уже полчаса что-то обсуждаем, спорим, ищем смыслы. Я знаю, как говорят Аббас и Мастан. Я слышу Шилпу, я даже знаю, как вон тот ассистент в углу выражает свои мысли. А ты сидишь здесь как угрюмый истукан. Тебе вообще есть что сказать о своем герое? Или ты планируешь так же молчать весь фильм?

Шахрукх несколько секунд смотрел на неё в упор.

— Ты закончила? — спросил он. Голос звучал пугающе спокойно.

— Нет, — отрезала Каджол, ожидая полноценного ответа.

— Ясно, — бросил он.

И, не добавив больше ни слова, так же медленно опустил взгляд обратно в сценарий, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

Каджол осталась сидеть с открытым ртом, возмущенно уставившись на него. Такого открытого пренебрежения к своей персоне она еще никогда не встречала. Её так и подмывало сказать что-то колкое, чтобы разрушить эту его невыносимую уверенность, но в этот момент Аббас, тактично кашлянув, попытался вернуть беседу в профессиональное русло.

Шахрукх же, не шевелясь, продолжал изучать текст, хотя внутри него закипало. Он чувствовал, что теряет свою хваленую невозмутимость, и это бесило еще больше. Он ненавидел ситуации, которые не мог просчитать, а эта девчонка была живым воплощением хаоса.

Каджол ещё несколько секунд сверлила его взглядом, явно ожидая, что он всё-таки продолжит, но Шахрукх больше не поднял головы.

— Итак, — осторожно произнёс Аббас, возвращаясь к раскрытому сценарию, — важно, чтобы в первых сценах зритель не заподозрил его настоящих намерений.

Разговор постепенно возобновился.

Следующие несколько минут прошли спокойно. Мастан объяснял, как герой должен вести себя рядом с семьёй Прии, Аббас время от времени дополнял его, а остальные слушали и делали пометки.

Каджол тоже притихла. Правда, ненадолго. Сначала она спросила, должен ли герой Шахрукха с самого начала испытывать к Прие хотя бы симпатию. Получив ответ, она быстро записала что-то в блокнот и на несколько мгновений снова замолчала.

Шахрукх заставил себя сосредоточиться на объяснениях режиссёров.

Потом Каджол уточнила, понимает ли Прия, что отец что-то от неё скрывает. Ещё через минуту её заинтересовало, насколько близки были сёстры до начала событий.

Каждый вопрос сам по себе был вполне разумным. Раздражало не это. Раздражало то, что она задавала их, не оставляя между ними ни секунды тишины, перебивала ответы собственными догадками и тут же вслух спорила сама с собой.

Шахрукх сжал ручку чуть сильнее.

Он старался не смотреть в её сторону. Слушал Аббаса. Делал пометки. Один раз даже успел прочитать целый абзац, прежде чем голос Каджол снова перекрыл всё остальное.

— Но послушайте! — воодушевлённо воскликнула она, вскидывая руки.

Её голос, звонкий и быстрый, заполнил собой всё пространство, перебивая мысли, которые Шахрукх так тщательно выстраивал в голове. Это было уже не просто рабочее обсуждение — это был шквал, который мешал ему дышать и думать.

Он резко отложил ручку. Этот короткий стук о дерево стола магическим образом заставил Каджол осечься на полуслове.

Даже не удостоив её взглядом, Кхан перевел взгляд сначала на Аббаса, потом на Мастана.

В комнате воцарилась тишина. Все замерли, чувствуя, что воздух между двумя актерами буквально наэлектризован.

— Пожалуйста, — произнес Шахрукх совершенно серьезным, бесстрастным тоном, — кто-нибудь, попросите её замолчать.

Каджол замерла с открытым ртом, не зная, как реагировать. Шахрукх, наконец, повернул голову и посмотрел на неё.

— Покрутите там какие-нибудь настройки, — добавил он. — Должна же у неё быть кнопка отключения звука? Или хотя бы регулятор громкости. Работать в таком шуме просто невыносимо.

Это была открытая атака. Шахрукх сам не до конца понимал, почему он это делает. Обычно он был выше подобных стычек, но эта девчонка... она раздражала его так сильно, что ему необходимо было «вернуть ей ответку». Он чувствовал странное удовлетворение, видя, как её воодушевление сменяется возмущением.

— Ты... — Каджол сузила глаза, и в её взгляде вспыхнули опасные искры. — Ты сейчас серьезно?

— Вполне, — парировал он, снова беря ручку, но так и не опуская взгляд в текст. — Твой шум мешает. Если ты не можешь контролировать свой звуковой поток, нам будет сложно работать.

Он видел, как она вспыхнула, как её пальцы судорожно сжали края стола. Он знал, что ведет себя вызывающе, но остановиться уже не мог — внутри всё кипело.

— Если тебе нужна тишина, иди в библиотеку, а не в кино снимайся!

Аббас быстро поднял руки, пытаясь остановить этот поток взаимных упреков, пока они не перешли к открытой войне. Но Шахрукх уже добился своего: он вывел её из равновесия, так же, как она минуту назад вывела его.