Глава 2
Не знаю, сколько времени я проторчала в комнате, разбирая вещи и вполголоса ругаясь на отца. Вещи будто нарочно не хотели укладываться по местам, а каждая новая коробка только добавляла хаоса. Когда силы окончательно иссякли, я рухнула на кровать, чувствуя, как раздражение смешивается с глухой усталостью.
В этот момент в дверь постучали. Я застонала, будто звук этот пронзил меня насквозь. Перешагивая через разбросанные по полу вещи, поплелась открывать. Кого ещё принесло?
На пороге стояла женщина с круглой формой для пирога в руках.
— Привет, — мило улыбнулась она, чуть наклонив голову набок. — Мы, получается, соседки. Вот решила принести тебе домашний пирог. Думаю, с ним тебе будет легче освоиться на новом месте.
Секунду я молча смотрела на неё. И не потому, что была поражена её добротой или гостеприимством. Мой взгляд намертво прикипел к пирогу.
Персиковый.
Даже сквозь салфетку до меня долетел тёплый, густой аромат спелых фруктов и ванили — такой знакомый, такой пронзительно родной. Что-то внутри болезненно сжалось, будто кто-то осторожно потянул за тонкую, едва зажившую нить.
Я смотрела на женщину, и её облик вдруг начал расплываться, сменяясь другим. Теперь на её месте стояла мама — с тем же мягким, чуть виноватым выражением лица, с мукой на пальцах и лёгкой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она делала что-то для нас. Она держала в руках свой фирменный персиковый пирог. Мама всегда сама ходила в магазин и выбирала самые спелые, сочные персики, чтобы вечером испечь его для нас с отцом. Я каждый раз воровала нарезанные кусочки, а она никогда меня за это не ругала — только смеялась и говорила: «Ну куда ты столько? Ещё весь пирог съешь!»
Перед глазами всплыло её лицо — уже худое, вытянутое от болезни, перепачканное мукой. В тот последний раз, шесть лет назад, она всё равно пекла, будто хотела оставить нам хоть немного тепла, которое не исчезнет вместе с ней.
На глаза навернулись слёзы, и я быстро заморгала, прогоняя наваждение. Реальность вернулась резким, почти грубым толчком: женщина всё так же стояла передо мной, по-прежнему улыбаясь, по-прежнему держа в руках пирог.
— Это... это очень мило, спасибо, — наконец выдавила я.
Её улыбка стала ещё шире, будто моя неловкая благодарность была для неё самой лучшей наградой. Короткие волнистые волосы мягкими прядями обрамляли лицо, большие зелёные глаза светились такой искренней теплотой, что даже сравнивать их с холодным блеском бриллиантов казалось кощунством. У неё было невероятно доброе лицо, а пухлые губы всё время тянулись к улыбке, словно радость была её естественным состоянием. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось усадить её в кресло, вывалить на неё все свои обиды, страхи и нелепые мысли — просто чтобы кто-то посидел рядом и молча послушал.
Я притянула к себе пирог. Он был тёплым, почти горячим, и от этого тепла по рукам будто пробежал слабый электрический разряд.
— Меня, кстати, Кети зовут, — сказала женщина.
— Мери.
— Рада знакомству, Мери, — произнесла она моё имя так, словно действительно была рада меня видеть.
— Если что-то понадобится, я живу на нижнем этаже, как ты уже поняла. Всегда обращайся за помощью, не стесняйся. Ты такая молодая, как родители отпустили тебя одну жить?
— Мне двадцать шесть, — удивлённо ответила я, невольно приподнимая брови.
— Вот я и говорю, такая молодая, — мягко повторила она, будто возраст тут был ни при чём.
Она говорила так просто, без натянутой вежливости, без желания казаться лучше или умнее. Будто ей и правда была интересна моя жизнь — не как повод для сплетен, а как история живого человека.
— Я жила в Нью‑Йорке, — коротко ответила я.
— Ну вот, я же говорю, что ты не отсюда. А моя мама думает, что мы просто тебя не замечали.
«Ничего себе, — мелькнуло у меня в голове. — Они уже успели меня обсудить».
— Ну, Мери, не буду тебя отвлекать, — Кети бросила взгляд мне за спину, и мне вдруг стало стыдно за этот беспорядок, за разбросанные вещи, за то, что моя новая жизнь выглядела так, будто её только что вытряхнули из чемодана. — Если захочешь посмотреть город, сходить в хороший ресторан — я всегда рада помочь.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Она повернулась, чтобы уйти, но у лестницы остановилась и обернулась:
— Кстати, советую съесть пирог как можно скорее. А то мои сыновья могут выкрасть его у тебя. Они это пытались сделать ещё на кухне.
Пару секунд я молчала, а потом вдруг рассмеялась. Просто, искренне, легко — так, как не смеялась уже давно. Этот смех вырвался сам, будто прорвал плотину из напряжения и усталости.
Эта женщина была какой-то удивительной. За всю мою жизнь никто ничего не приносил мне просто так, без скрытого расчёта, без ожидания ответной услуги. Всегда за каждым жестом скрывалась какая-то выгода. А тут — пирог. Без условий.
---
Утро наступило неожиданно, будто я и не засыпала вовсе. Помню только, как съела почти весь пирог — как и советовала Кети, — а потом просто не смогла пошевелиться и провалилась в сон.
Но, несмотря на переезд и на всё, что творилось в моей голове, мне было необходимо выйти на пробежку. Это был мой якорь, мой способ вернуть себе ощущение контроля, даже если остальной мир шёл наперекосяк. Я отыскала в чемодане спортивный костюм, собрала волосы в хвост и вышла на улицу.
Надо признать, утро в Боулдере было по-настоящему красивым. И это даже немного раздражало, потому что я твёрдо решила всем сердцем ненавидеть этот город и как можно скорее доказать отцу, что могу добиться успеха — а потом вернуться в привычную жизнь. Но природа будто не хотела считаться с моими планами. Солнце только поднималось над вершинами гор, окрашивая скалы в золотисто‑розовые тона. Воздух был свежим, кристально чистым, таким, что лёгкие будто раскрывались шире, чем обычно.
Дорожки уже были заполнены людьми. Каждый был занят своим делом: кто‑то ехал на велосипеде, кто‑то выгуливал собак, кто‑то бежал. Бегунов, кстати, было особенно много. Я слышала, что сюда приезжают атлеты, но не думала, что спорт тут настолько в крови у горожан. «У них что, спорт — национальная религия?» — пронеслось у меня в голове. Впрочем, какая разница. Мне до них не было дела.
Бег я любила всей душой. Что бы со мной ни случалось, какой бы разбитой я себя ни чувствовала, утро всегда начиналось с него. Для меня это было не просто физической нагрузкой, а своего рода ритуалом, способом собрать себя по кусочкам. Не понимаю, как кому‑то может быть лень встать с кровати и начать утро с этой здоровой привычки — для меня она была сродни дыханию.
Я свернула на дорожку, ведущую в парк, и вдруг заметила знакомые фигуры. Два высоких парня бежали мне навстречу уверенным, ровным темпом. Оба были одеты в чёрные спортивные костюмы, а на ногах у них красовались кристально белые кеды — на фоне утреннего пейзажа они выглядели почти неестественно яркими.
Один из братьев был заметно лучше сложен: подтянутый, широкоплечий, с рельефом мышц, который говорил о долгих часах в спортзале. «Интересно, он просто качок или занимается каким‑то видом спорта?» — мелькнула у меня мысль.
Рядом с ним бежал младший брат. Его длинные волосы были собраны в небрежный хвост, открывая светлое, чуть сонное лицо. Несмотря на отличную физическую форму, он выглядел так, будто предпочёл бы сейчас лежать в постели и досматривать сны. «Его что, заставили выйти?» — подумала я с лёгкой усмешкой.
К моему удивлению, поравнявшись со мной, они остановились.
— Мери, верно? — первым заговорил старший брат.
— Надо же, — ответила я, вытаскивая из ушей наушники. — А я думала, что только бабушка ваша любит сплетни.
Он рассмеялся — громко, открыто, без капли обиды. И в этом смехе было что‑то такое, что заставило меня на секунду забыть о своём раздражении и даже слегка улыбнуться в ответ.
— Мама рассказала нам о тебе вчера, — сказал он, и я невольно закатила глаза, не сбавляя темпа.
— Ну конечно, — буркнула я и продолжила бежать, будто этим могла поставить точку в разговоре.
— Вообще-то я ничего плохого не имел в виду, — возразил он. Парни не отставали, бежали следом, и это почему-то удивляло. В моём мире люди обычно не тратили время на тех, кто явно не горел желанием с ними общаться.
— Это и так ясно. Просто передайте своей маме, что она слишком добра к незнакомцам, — бросила я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала лёгкая ирония, а не резкость. Но, кажется, вышло не очень.
Взгляд старшего брата скользнул по мне — оценивающе, но без наглости. Я знала, что он видит: девушку, которая держит темп, не задыхается, умеет распределять силы. В его взгляде не было флирта — просто признание факта.
— Неплохо бегаешь, — заметил он.
— Ты тоже ничего, — коротко ответила я.
— Осторожно, Лиам, — вмешался младший брат. — Ещё немного, и вы начнёте обмениваться спортивными советами.
Я фыркнула.
— А вы так хороши в спорте, что ли?
Он повторил мой жест — фыркнул в ответ, будто мы играли в какую-то странную игру, где каждый старался выглядеть равнодушнее другого.
— Да она прикалывается, — махнул он рукой.
— Она ведь недавно приехала, Райан, — спокойно напомнил Лиам. — Мы играем за команду нашего университета.
— А‑а‑а, — протянула я, нарочно растягивая звук. — Теперь понятно, откуда столько уверенности в себе.
— Уверенности? — переспросил Лиам, будто слово прозвучало для него неожиданно.
— Ну да. У спортсменов и парней ростом под два метра обычно с этим проблем нет.
Он рассмеялся — не обиженно, а искренне, будто ему даже нравилась эта моя колкость.
— Ты же ведь нас совсем не знаешь, — сказал он, чуть наклонив голову.
— Я знаю много спортсменов. Могу делать выводы, — парировала я, чувствуя, как внутри всё привычно сжимается в тугую пружину: вот сейчас начнётся привычная защита, привычное «я сама по себе».
Мы бежали дальше, и они не отставали.
— Ты всегда такая сложная? — спросил Райан.
— Я ещё хуже, чем сегодня, — усмехнулась я, и в этой усмешке было больше горечи, чем хотелось бы.
На этот раз я заметила, как Райан едва сдержал улыбку — будто ему нравилось, что я не пытаюсь казаться милой. Лиам покачал головой.
— Не обращай внимания. По утрам он невыносим, — бросил он брату, и в этом жесте было столько привычной, почти семейной лёгкости, что у меня внутри что-то дрогнуло.
— Я вообще не понимаю, как можно променять мягкую постель на эти адские пробежки, — Райан скорчил несчастное лицо, а потом вдруг рассмеялся, и этот смех прозвучал так свободно, так беззаботно, что я невольно улыбнулась краем губ.
Дальше они принялись подначивать друг друга, спорить, перебивать — а я просто бежала и слушала. И неожиданно поймала себя на мысли, что мне нравится наблюдать за ними. Они будто дополняли друг друга: один — спокойный, собранный, другой — вспыльчивый, живой. Они не старались подбирать слова, не играли роли, не надевали маски. В моём мире это было редкостью. Иногда мне казалось, что я живу в огромном театре, где все вокруг — актёры, и я сама — одна из них.
Внезапно в голову ударили слова мамы. Она как-то сказала, что мой бег — это лишь способ убежать от людей. Будто я хочу сбежать от всего, что чувствую, и вымотать себя до такой степени, чтобы потом просто физически не могла ни о чём рассуждать.
Возможно, она тогда не ошиблась. Хотя я, как всегда, всё опровергала, спорила, доказывала, что это просто привычка, просто любовь к движению.
— Ладно, парни, — наконец сказала я, замедляя шаг. — Было почти приятно познакомиться.
— Почти?! — крикнул Райан, и в его голосе прозвучало нарочитое возмущение.
— Не привыкай к хорошим отзывам! — бросила я через плечо и ускорилась.
Позади раздался смех Лиама — тёплый, беззлобный.
Дальше я бежала одна. Их голоса постепенно стихли, растворились в шуме ветра и стуке собственных шагов. Я ловила себя на мысли: а не перегнула ли я палку? Они ведь ничего плохого мне не сделали.
Украдкой оглянулась. Лиам всё ещё улыбался, глядя на брата, будто мои колкие слова нисколько его не задевали. Это даже хорошо. Райан выглядел чуть более раздражённым, но, как я уже поняла, у него и характер был другой — взрывной, легко воспламеняющийся.
Да, эти парни определённо не заслужили такого отношения. Их мама принесла мне пирог, была такой искренней, такой тёплой, переживала, что я приехала одна в незнакомый город, предлагала помощь. И они были воспитаны этой прекрасной женщиной: поздоровались первыми, пытались поддержать разговор, побежали со мной дальше, хотя, наверное, уже закончили свою пробежку.
А я, как обычно, оттолкнула людей. Вечно во мне что-то щёлкает, и я становлюсь той ещё стервой, готовой огрызнуться на каждого, кто захочет подойти ближе.
Мама говорила, что это защитная реакция. Я тогда отмахнулась, сказала, что она драматизирует, что не нужно вообще об этом думать. А сейчас вдруг поняла: возможно, так действительно легче. Лучше не подпускать никого к себе, чтобы потом не терять дорогих людей.
У меня и подруг-то не было. Все эти вечеринки, модные показы — я думала, что так избавляюсь от одиночества, но в то же время никому не позволяла стать по-настоящему близким. Это было странно, противоречиво, но это была моя правда.
Но дело было не только в этом. Стоило мне услышать хоть что-то, связанное с футболом, как внутри вспыхивала неистовая злость, горячая и едкая, будто кислота. Из‑за этого я даже с отцом толком не разговаривала — боялась, что мы затронем тему его работы.
Когда-то давно я встречалась с парнем из футбольного клуба отца. Он был обаятельным, харизматичным, умным — таким, в кого легко влюбиться. Мне тогда было двадцать, и я с лёгкостью поверила, что такой человек мог выбрать меня просто так. Конечно, он меня выбрал — но только потому, что я была хорошенькой дочкой владельца клуба, в котором он играл. Я стала красивым дополнением в его жизни, лёгким путём к карьерному росту.
Правда всплыла слишком поздно. Я никому не рассказала, кроме мамы. Отец до сих пор души в нём не чает и искренне опечален, что мы расстались. Я не стала говорить, что именно произошло в тот вечер. Маму уговорила молчать. И теперь этот человек — капитан футбольной команды моего отца.
Поэтому, когда парни упомянули, чем занимаются, мне захотелось удариться головой об асфальт. Ну зачем? Зачем жизнь снова сводит меня со спортсменами?
***
После пробежки я забежала в свою студию и встала под душ. Кабинка была такой тесной, что я едва помещалась, поворачиваясь боком, чтобы смыть с себя пот и утреннюю неловкость. Конечно, в такой ванной не уместится вся моя косметика и любимые баночки для душа — но это была мелочь по сравнению с остальным.
Доев последний кусок пирога, я забралась на кровать и открыла телефон, чтобы искать работу. Вакансий в Боулдере было немного, но одна зацепила взгляд. Я позвонила работодателю и договорилась о собеседовании.
Потом встала и минут пять простояла у открытого шкафа, будто надеялась, что вещи сами подскажут, что надеть. Для меня, человека, который всегда точно знал, какой образ подойдёт к любому случаю, этот выбор оказался неожиданно сложным.
Вся одежда, которую я привезла с собой, была дорогой. Не просто дорогой — неприлично дорогой для этого места.
Снова провела взглядом по ряду аккуратно развешанных вещей. Вот висит пиджак, стоимость которого превышает мою ежемесячную аренду. Рядом — коктейльное платье, за которое кто-то вполне мог бы купить новую машину. Ещё один сарафан, который я надела всего один раз, а потом забросила в шкаф и почти забыла о нём.
Ну приехали. И в чём из этого ходят на собеседование в магазин, где платят восемьдесят долларов за смену?
В конце концов я достала сарафан небесно‑голубого цвета — тот самый, в котором однажды гуляла по пляжу в Марокко. У него была открытая спина, лёгкий, струящийся крой. Помню, какой‑то местный журналист сфотографировал меня в нём, и потом соцсети два дня обсуждали и наряд, и меня.
Сейчас он казался слишком нарядным для собеседования. Но другой подходящей одежды не было.
Впервые в жизни мои дорогие брендовые вещи превратились в настоящую проблему. Раньше, заходя в магазин, я без раздумий тянулась к самому дорогому. Мне было всё равно, надену ли я когда‑нибудь эту белую футболку — ту, что стоит как чья‑то месячная зарплата. Тогда мне казалось, что деньги решают всё, а одежда — это пропуск в нужный круг, твоя визитная карточка, молчаливое заявление о статусе. А теперь эти модные тряпки выглядели как нелепое напоминание о прошлой жизни и создавали для меня дурацкую, почти абсурдную проблему.
В итоге я остановилась на самом простом, что нашлось в гардеробе. Белая футболка — да, от известного бренда, никуда от этого не деться. Она облегала талию, подчёркивая её, будто специально старалась напомнить о привычном образе. К ней я надела светлые прямые джинсы.
Посмотрела в зеркало. Вроде бы никаких кричащих логотипов, ничего вызывающего. Но всё равно я выглядела не как обычный человек. В моём силуэте, в посадке вещей сквозило что‑то «не отсюда» — будто даже самая нейтральная одежда на мне всё равно кричала о прежней жизни.
— Ладно, пусть будет так. Лучше всё равно не придумаю, — пробормотала я себе под нос, словно пытаясь убедить саму себя.
Собрала волосы в высокий хвост, нанесла минимум макияжа и ещё раз оглядела себя. Вполне сойдёт. По крайней мере, я не выгляжу так, будто собираюсь купить этот магазин, а не работать в нём. Может, хозяйка решит, что вещи — подделки. Пусть будет так.
Схватив сумку и телефон, я вышла из дома и направилась в центр города. По дороге меня не покидало ощущение нелепости происходящего. Если бы пару месяцев назад кто‑нибудь сказал мне, что я буду идти на собеседование — да что там, вообще буду работать, — я бы, скорее всего, посоветовала ему проверить голову.
Утро выдалось солнечным, почти нарочито ярким. Люди вокруг выглядели счастливыми, и я поймала себя на том, что завидую им. Они просто жили свою обычную жизнь: без крутых поворотов, без полного краха и попыток собрать себя заново из осколков. Да, я всё сильнее ненавидела этот город — но одновременно в груди шевелилось что‑то похожее на любопытство.
Я смотрела, как студенты сидят на лавочках после пар и весело болтают. У них впереди была целая жизнь, любимая работа, близкие люди рядом. Другие жители неспешно шли по улице, катя рядом велосипеды. Двери магазинов и кафе были открыты, изнутри доносилась лёгкая музыка, смешиваясь с шумом города.
Обернувшись, я бросила взгляд на горы — на эти проклятые горы, которыми все так восхищались. Они нависали над городом, спокойные, вечные, будто насмехались над моей суетой.
Засмотревшись, я ускорила шаг и перебежала дорогу на красный. Странно, раньше я вообще не задумывалась о работе. Мне казалось, работают все, кроме меня: менеджеры, домработницы, даже отец. А я просто жила: училась, путешествовала, тратила отцовские деньги, особо не задумываясь, каким трудом они ему достаются. Жизнь казалась бесконечным праздником, где не нужно было ни за что отвечать.
«Тебе нужно добиться чего‑то самой», — говорил отец. Тогда я мысленно отвечала ему: «Иди к чёрту, меня и так всё устраивает». Но теперь такого варианта не существовало.
Выбор вакансий был невелик, но, увидев объявление о поиске консультанта в магазине одежды, я откликнулась без раздумий. Я любила одежду, разбиралась в брендах и тканях, могла с точностью сказать, какой фасон подойдёт той или иной фигуре. Мне казалось, что трудностей возникнуть не должно. Проблема была лишь в одном: я привыкла покупать вещи, а не продавать.
Остановившись на перекрёстке, я посмотрела на витрины магазина впереди. Стеклянные панорамные окна, манекены в сезонной одежде, небольшая, но стильная вывеска. Магазин выглядел мило — небольшой бутик, не люксовый, но хороший для местных жителей.
Наверное, отец сейчас уверен, что через пару дней я позвоню ему и буду умолять вернуть меня назад. Возможно, он уже готовит целую речь — с наставлениями, поучениями и рассказами о том, как устроена жизнь. Но нет. Я не позвоню первой, не прибегу к нему с поджатым хвостом. Если он решил меня проучить, я не унижусь и не вернусь, пока он сам меня не позовёт. Да и тогда я ещё подумаю, стоит ли. Поэтому эта работа была мне нужна.
Сердце забилось быстрее, ладони слегка вспотели — для меня это было новым ощущением. Впервые я могла получить что‑то сама. Без отца. Без известной фамилии, которая открывала любые двери.
Глубоко выдохнув, я толкнула стеклянную дверь и вошла внутрь.
Первое, что бросилось в глаза, — тесное пространство. Второе — огромное количество одежды. Казалось, хозяйка магазина решила проверить, сколько вещей вообще может поместиться в этом помещении, и ждала, когда стены не выдержат. Рейки с вешалками стояли вдоль стен и даже посередине зала; между ними было почти невозможно пройти. Платья, джинсы, майки, рубашки висели настолько плотно, что невозможно было разглядеть каждую вещь отдельно.
Примерочная была одна, в самом дальнем углу, и я не представляла, как в ней вообще можно рассмотреть себя в полный рост. Рядом с ней стояла касса, а на ней — вешалка для аксессуаров. Я машинально провела рукой по вещам и поняла, что тут нет полного размерного ряда. Всё выглядело так, будто это маленький секонд‑хенд.
— Ты пришла на собеседование?
Я подняла голову и увидела, как ко мне стремительно приближается женщина лет тридцати. Двигалась она легко и быстро, будто привыкла бежать марафон.
— Возможно, — протянула я, стараясь скрыть волнение за напускной небрежностью.
— Что?
Её полная фигура совершенно не мешала ей двигаться быстрее половины людей в этом городе. Чёрные волосы были собраны в идеально гладкий, туго затянутый пучок — казалось, ни один волосок не имел права выбиться наружу. Под подбородком виднелась мягкая складка, которая становилась заметнее каждый раз, когда она улыбалась.
— Это зависит от того, какую зарплату вы мне предложите.
Клер рассмеялась — громко, искренне, без фальши.
— Я Клер, хозяйка этого хаоса.
Точнее и не скажешь.
— Мери. Та, что утихомирит этот хаос.
— Отлично, мне нравится этот ответ. Пойдём со мной.
Она подвела меня к кассе и предложила сесть на табуретку, а сама по‑хозяйски устроилась в мягком кресле. Собеседование началось неплохо. Клер расспрашивала о моём возрасте, о том, откуда я переехала и на какой срок ищу работу. А потом прозвучал вопрос, который всё испортил.
— Где ты работала до этого? У тебя есть опыт?
— Я никогда не работала.
Клер растерянно моргнула.
— Никогда?
Я кивнула.
— Ага. Мне не приходилось этим заниматься.
Несколько секунд она молчала, внимательно разглядывая меня, будто пыталась прочесть мысли. Наконец произнесла:
— Мери, ты мне понравилась.
— Но? — сразу уловила я недоговорённость.
Я знала, что она ещё не всё сказала. И знала, в чём проблема.
— Но я не могу взять человека без опыта. Видишь ли, мне нужно уехать на лечение. Оно займёт несколько месяцев. И я ищу кого‑то, кто уже умеет работать.
Это было понятно. Если бы на собеседование пришёл кто‑то из местных, Клер бы его знала, понимала, на что он способен. А я была чужой. Она не могла на меня положиться. Но я всё равно надеялась, что меня возьмут.
Улыбка сползла с моего лица.
— Но я готова учиться.
— Это магазин, а не благотворительная организация, — резко ответила Клер.
Её слова ударили, как пощёчина.
— Звучит жестоко, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Неужели я настолько никчёмная?
— Зато реалистично. Я не хочу тешить тебя напрасными надеждами.
Я окинула взглядом Клер: на ней была классическая юбка‑карандаш и ярко‑жёлтая блузка — цвета полуденного солнца, настолько яркая, что её можно было заметить с другого конца улицы.
Откинувшись назад, я упёрлась спиной в холодную стену.
— И это всё?
Клер удивлённо приподняла идеально изогнутые брови — они были светлее волос на несколько оттенков и выглядели немного нелепо.
— Ты отказываешь мне только потому, что я нигде раньше не работала?
— А ты считаешь, что это не веская причина? — усмехнулась она.
— Это полнейшая ерунда, — вырвалось у меня.
Клер скрестила руки на груди, и я заметила, как ткань блузки натянулась на плечах.
— Тогда расскажи, почему я должна тебя взять.
Наконец‑то. Я уже думала, что она никогда не задаст нормальный вопрос.
— Потому что я знаю одежду.
— Все девушки знают одежду.
«Ага, конечно. Поэтому на тебе блузка на размер меньше», — пронеслось у меня в голове, но вслух я этого не сказала.
— Ты ошибаешься. Большинство девушек знают, что им нравится носить. Я же знаю, как сочетать вещи, как создать выигрышный образ.
Клер молчала.
— Я знаю, как отличить хороший материал от дешёвого, — продолжала я. — Знаю, какой фасон подойдёт девушкам с разными типами фигур. Могу подобрать образ человеку, который вообще ничего в этом не понимает. Могу посмотреть на вещь и сказать, стоит ли она своих денег или это жалкая подделка.
— Звучит уверенно, — задумчиво протянула Клер.
— Потому что это правда, — пожала я плечами, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.
Клер встала и начала что‑то вбивать в кассу, попутно задавая новые вопросы.
— Ну а если клиент окажется грубым? Как будешь реагировать?
— Меня сложно напугать грубым клиентом. Как видишь, грубость — почти мой родной язык. Но обещаю, что с покупателями буду настоящей душкой.
Неожиданно Клер расхохоталась — так громко, что покупательница возле примерочной обернулась.
— Господи, — выдохнула хозяйка, и её второй подбородок слегка дрогнул от смеха.
— Чего?
— Ты либо лучший консультант, которого я так долго искала. Либо самый худший из всех возможных.
Она обернулась ко мне и задумчиво осмотрела с ног до головы. Потом хлопнула в ладоши и улыбнулась.
— Ладно, ты принята. Хоть у тебя и нет опыта, но что‑то мне подсказывает, что хватка у тебя есть. И ты умеешь убеждать. Не разочаруй меня.
Я вскочила с табуретки и улыбнулась — искренне, широко, с гордостью, которую не могла скрыть. Да! Я сделала это! На секунду захотелось позвонить отцу и рассказать о своей маленькой победе, но я тут же подавила этот порыв.
— Когда я могу приступить к работе?
— Прямо сейчас.
Клер схватила сумку и направилась к выходу.
— Подожди! А как же инструктаж? Как мне понять, что где лежит?
Но хозяйка уже выскользнула из магазина и запрыгнула в свой жёлтый «жук».
— Порыскай по магазину и сама всё осмотри. Вечером придёт моя сестра и покажет, как закрывать кассу. Всё! До встречи!
«Она вообще в своём уме?» — пронеслось у меня в голове. Неужели она и правда оставила совершенно незнакомого человека одного в магазине и доверила ему кассу?
На телефон пришло сообщение.
Клер: Акции и скидки записаны в блокноте у кассы. Там же список людей, которых вообще не стоит пускать в магазин. Если что‑то будет гореть — звони мне. Хорошей смены!
Я ошеломлённо обернулась к покупательнице и постаралась изобразить самую милую улыбку, на которую была способна. Это был либо самый лучший день в моей жизни. Либо начало настоящей катастрофы.