Глава 2. Невидимые линии
Тишина после слов Марии повисла в воздухе, будто осязаемая субстанция. Пётр Щеглов сжал край стола так, что побелели костяшки пальцев. Марго незаметно коснулась колена дочери под скатертью — предостережение и поддержка одновременно.
Евгений Морозов не изменился в лице. Его улыбка стала чуть шире, но глаза оставались внимательными, изучающими.
— Свобода, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Редкое качество в вашем кругу, Мария. И опасное.
— Почему опасное? — она откинулась на спинку кресла, стараясь выглядеть расслабленной.
— Потому что свобода требует ответственности, — Морозов взял бокал с водой, сделал глоток. — Многие мечтают о ней, но не готовы платить цену.
— А вы готовы? — Мария поймала его взгляд. — Вы ведь тоже не из тех, кто подчиняется правилам.
Пётр резко выдохнул:
— Мария, достаточно. Мы здесь не для философских дискуссий.
— Напротив, Пётр, — Морозов поднял ладонь, останавливая его. — Очень даже для них. Мария задаёт правильные вопросы.
Он повернулся к ней:
— Да, я готов платить. И плачу. Каждый день. Свобода бизнесмена в Нью‑Йорке — это свобода выбирать, кого раздавить, а кого пощадить. Вы к такому готовы?
Мария почувствовала, как внутри всё сжалось, но внешне осталась невозмутимой.
— Я не собираюсь никого «давить», — чётко произнесла она. — Но я не позволю и себя подавлять.
— Практичный подход, — он слегка наклонил голову. — Мне нравится.
Официант принёс меню. Пока отец и Морозов обсуждали бизнес‑планы, Мария изучала своего потенциального жениха. За внешней холодностью она уловила что‑то ещё: усталость? Одиночество? В его глазах мелькнуло что‑то, чего она не ожидала увидеть у человека, держащего в страхе весь город.
— Вы рисуете? — внезапно спросил Морозов, заметив, как Мария машинально чертит узоры на салфетке.
Она вздрогнула:
— Что?
— На салфетке. Линии — чёткие, уверенные. Это набросок или просто нервный жест?
— Просто… мысли, — она скомкала салфетку.
— Покажите, — он протянул руку.
Мария помедлила, затем разгладила салфетку и передала ему. На ней действительно вырисовывался силуэт — абстрактный, но с явным характером: острые углы, динамичные линии.
Морозов рассматривал рисунок несколько секунд.
— Интересно, — тихо произнёс он. — В вас есть энергия. Бунтарская. Это ценно.
Пётр нахмурился:
— Евгений, мы отвлеклись. Давайте к делу. Условия брачного контракта уже подготовлены…
— Папа, — Мария впервые перебила отца при посторонних. — Я не подписывала никаких бумаг. И не собираюсь, пока не пойму, чего от меня ждут.
Марго незаметно выдохнула. Пётр побагровел:
— Ты переходишь границы!
— Нет, — она повернулась к отцу. — Я их обозначаю. Я не вещь, которую можно передать из рук в руки. Я человек. Со своим мнением. Со своей жизнью.
Морозов молча наблюдал за этой сценой. Когда напряжение достигло пика, он неожиданно рассмеялся — не насмешливо, а искренне.
— Пётр, — сказал он, — кажется, вы недооценили свою дочь. Она не пешка. Она — ферзь. И играть с ней нужно по‑другому.
Отец замер, переваривая услышанное. Марго с гордостью посмотрела на Марию. А та, встретившись взглядом с Морозовым, вдруг поняла: он не просто так это сказал. Он действительно видел в ней личность, а не выгодную партию.
— Хорошо, — Пётр с трудом взял себя в руки. — Допустим. Но условия сделки остаются прежними. Брак — гарантия слияния наших активов.
— Брак, — Морозов откинулся на спинку кресла, — должен быть союзом. А союзы строятся на доверии. Мария права: без её согласия это будет не сделка, а кабала. И мне такие неинтересны.
Мария затаила дыхание. Она не ожидала такой поддержки.
— Предлагаю компромисс, — продолжил Морозов. — Мы с Марией проведём месяц вместе. Познакомимся ближе. Без давления, без контрактов. Если по истечении этого срока она скажет «да» — подпишем бумаги. Если «нет» — разойдёмся без претензий.
В зале повисла тишина. Пётр явно боролся с собой. Марго едва заметно кивнула дочери.
— Месяц? — переспросил отец. — И никаких обязательств?
— Никаких, — подтвердил Морозов. — Кроме одного: честности. Мы будем откровенны друг с другом.
Мария посмотрела на Евгения. В его глазах больше не было льда — только вызов и… уважение?
— Я согласна, — произнесла она твёрдо.
— Отлично, — Морозов улыбнулся — на этот раз тепло. — Тогда завтра я заеду за вами в десять. Покажем Нью‑Йорк с другой стороны. Той, где нет золотых клеток.
Пётр сжал губы, но кивнул:
— Пусть будет по‑вашему. Но помни, Мария: это последний шанс проявить благоразумие.
— Я всегда благоразумна, папа, — она улыбнулась. — Просто моё благоразумие выглядит иначе, чем твоё.
Когда они выходили из ресторана, Марго шепнула дочери на ухо:
— Будь осторожна. Но будь собой.
Мария сжала руку матери. Она чувствовала: игра только начинается. И на этот раз правила будет диктовать она.
А в машине по дороге домой Морозов, глядя в окно, думал: «Месяц? Достаточно, чтобы она поняла — я не враг. Или… чтобы я понял, что не хочу её отпускать?»