13
Утром я позволила себе поспать до 12 дня.
Солнце уже вовсю светило в окно, когда я наконец открыла глаза. Шторы я не задвигала на ночь — люблю просыпаться от света, даже когда он бьёт прямо в лицо, заставляя щуриться и прятаться под одеяло. Сначала я просто лежала, слушая, как за окном чирикают воробьи. Их было целая стая — они устроили настоящий концерт, перекликаясь друг с другом, будто обсуждали что-то важное. Где-то вдалеке сигналила машина — коротко, нетерпеливо, — кто-то кричал, кто-то смеялся. Жизнь за окном кипела, а я лежала и позволяла себе никуда не торопиться. Впервые за долгое время.
Тело было тяжёлым, но не от усталости — от лени. Вкусной, сладкой, давно забытой лени, которую я не позволяла себе месяцами. Я вытянулась на кровати, чувствуя, как хрустят суставы, как мышцы медленно просыпаются после долгого сна. Потом посмотрела на телефон. Двенадцать часов. Ровно. Я даже не удивилась — после того, что случилось, после съёмок, перелёта, финала, падения в воду, организм требовал отдыха. И я дала ему этот отдых. Без чувства вины, без мыслей о том, что надо бежать, прыгать, тренироваться.
Экран телефона горел уведомлениями. Я разблокировала его и увидела сообщение от Юры в группе: «Тренировка в 17:30 до 19:00. Явка обязательна». Коротко, сухо, без привычных эмодзи. Я зевнула, потянулась и отложила телефон. Ещё есть время. Почти пять часов. Можно просто лежать, смотреть в потолок, разглядывать трещины на белой поверхности и не думать ни о чём.
Я перевернулась на бок, уткнулась носом в подушку и снова закрыла глаза. Сон уже не шёл, но я всё равно лежала, наслаждаясь покоем. Слышала, как в соседней комнате тикают часы, как за стеной кто-то включил музыку — негромко, на фоне. Время текло медленно, тягуче, как мёд.
В полпервого я наконец встала. Пол был прохладным, деревянным, чуть скрипел под ногами, когда я ступала босиком. Я прошлёпала по коридору на кухню, ощущая каждую половицу, каждый стык. На столе лежала записка от Стаса, придавленная кружкой. Я взяла её в руки, прочитала: «Еда в холодильнике. Не забудь поесть перед тренировкой. Люблю». Я улыбнулась. Он всегда оставлял записки — иногда смешные, иногда серьёзные, иногда просто тёплые, как сейчас. Я приклеила бумажку на холодильник магнитом — туда, где уже висела целая коллекция таких же, пожелтевших от времени, с загнутыми уголками.
Я открыла холодильник. Там было всё, что нужно: вчерашняя запеканка с яблоками и корицей, йогурт, банан, кусочек сыра. Я достала тарелку, разогрела запеканку в микроволновке, налила себе чай. Села за стол, поджав ноги, и начала есть. Запеканка была сладкой, мягкой, почти тающей на языке. Я ела медленно, откусывая маленькие кусочки, запивала чаем и смотрела в окно.
За ним просыпался город. Кто-то выгуливал собаку — маленькую, белую, с весёлым хвостиком. Кто-то нёс сумки из магазина, тяжело переставляя ноги. Дети гоняли мяч, их крики доносились даже сквозь закрытое окно. Обычный майский день. Обычная жизнь, которая не знает про наши финалы, про наши падения, про нашу боль. И в этом было что-то успокаивающее.
После завтрака я устроилась на диване. Диван был старым, с протёртой обивкой, продавленным посередине, но таким родным. Я накрылась клетчатым пледом, пахнущим домом и покоем, и взяла телефон. Листала тик ток — сначала смешные видео с котами, потом нарезки с шоу. Кто-то смонтировал под медленную грустную музыку наши падения. Там были мы — я, Анька, Фил, Олег. Наши улыбки, наша вода, наши глаза, которые старались не плакать. Я пролистала дальше. Не хотелось снова чувствовать ту боль. Слишком свежо. Слишком остро.
Я листала долго, иногда зависая на полчаса, потом откладывала телефон, смотрела в потолок, разглядывала трещины, потом снова брала его. Время тянулось медленно, но приятно. Я чувствовала, как отдыхает не только тело, но и голова. Мысли перестали носиться с бешеной скоростью. Я просто была здесь, в этом моменте.
К пяти часам я начала собираться. Не спеша. Достала из шкафа чёрные велосипедки, белую футболку с длинным рукавом — ту самую, в которой бежала на финале. Надела её, завязала волосы в высокий хвост. Замотала запястье бинтом — плотнее, чем обычно, стараясь не думать о том, почему я это делаю. Проверила сумку: бутылка воды, полотенце, наушники, сменная футболка на случай, если сильно вспотею. Всё на месте. Я вышла из дома, когда солнце уже начало клониться к закату.
Я пришла в зал за пять минут до начала.
Дверь была открыта. Изнутри доносились привычные звуки — скрип матов, звон железа, чьи-то голоса. Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Воздух был тёплым и немного спёртым, пахло потом, резиной и магнезией. В зале уже все были собраны.
Анька сидела на матах, перематывая бинты на руках. Она делала это медленно, сосредоточенно, покусывая губу. Фил стоял у турника, разминал плечи — круговые движения, вперёд-назад, и я видела, как напрягаются мышцы под его футболкой. Олег уже висел на перекладине — молча, без лишних движений, просто делал своё дело. Его тело двигалось ровно, без рывков, как хорошо отлаженный механизм.
Я заметила, как Анька взглянула на Фила — коротко, но с такой теплотой, что стало ясно: между ними всё наконец правильно. Фил уловил её взгляд, улыбнулся. Я улыбнулась. Хорошо, что они перестали прятаться.
Но настроение у Юры было ужасное.
Он стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Ноги чуть расставлены, подбородок приподнят. Он смотрел на нас холодными глазами, губы сжаты в тонкую линию. Даже воздух вокруг него, казалось, стал плотнее. Я сразу поняла — сегодня будет тяжело. Не просто тяжело — очень тяжело.
— Разминаемся, — сказал он сухо. — Быстро.
Мы переглянулись. Фил пожал плечами. Анька поджала губы. Олег как всегда ничего не выразил, просто спрыгнул с турника и встал в круг.
Юра нас решил погонять.
Я никогда не видела его таким. Мы бегали кросс по залу — круги, один за другим, пока ноги не начали подкашиваться. Анька тяжело дышала, её лицо покраснело, и она сбивалась с ритма, но заставляла себя бежать дальше. Фил, который обычно не жаловался, даже не шутил — просто бежал, опустив голову, сжимая кулаки. Олег молча выполнял всё без единого звука, и только по едва заметному напряжению в его челюсти я понимала, что ему тоже тяжело. Юра стоял в центре и кричал: «Быстрее! Вы думаете, на шоу вам дадут отдохнуть? Нет! Вы должны работать на пределе всегда!»
Потом отжимания. До отказа. Я падала на пол, поднималась, снова падала. Руки тряслись, плечи горели. Я считала про себя: двадцать, двадцать пять, тридцать. На тридцать пятом я уже не чувствовала рук. Потом приседания — сто раз, без остановки. Ноги гудели, колени ныли, и я слышала, как пыхтит Фил, как Анька сбивает дыхание.
Я чувствовала, как воздух становится тяжёлым. Пот заливал глаза, я вытирала их плечом, но он всё равно стекал по лицу. Футболка прилипла к телу, стала мокрой и тяжёлой. Но я бежала, прыгала, снова бежала.
Рука начала ныть ещё на середине тренировки — сначала тихо, потом всё сильнее. Запястье пульсировало, отдавая болью в ладонь, в пальцы. Я сжимала зубы и заставляла себя продолжать. Я не могла остановиться. Если я остановлюсь, Юра заметит. Если он заметит, спросит. А если спросит, придётся говорить правду. А правду я не могла сказать.
Во время тренировки моя рука сильно заболела.
Мы делали подтягивания с утяжелением. Я висела на турнике, чувствуя, как вес тянет вниз, как напрягаются мышцы спины и плеч. Руки горели — не от усталости, от боли. Запястье простреливало при каждом движении, и я чувствовала, как бинт натягивается под рукавом. Я закусила губу, пыталась перетерпеть. Ещё раз. Ещё один подход.
Юра стоял рядом, отсчитывал вслух: «Четыре, пять, шесть». Я слышала его голос, но он казался далёким, как будто из-под воды. Я чувствовала, как дрожат руки, как мышцы отказываются слушаться. Я почти дошла до десятого повторения. Ещё одно. Последнее.
И на последнем я сорвалась.
Я не успела сгруппироваться. Я почувствовала, как руки перестали держать, как тело проваливается вниз, как воздух свистит в ушах. Удар о мат был глухим, тяжёлым. Я лежала на спине, глядя в потолок, на лампы дневного света, которые мерцали и жужжали. Боль была острой, почти невыносимой. Перед глазами поплыли пятна — сначала белые, потом тёмные.
Я услышала, как кто-то подбежал. Анька. Её голос был встревоженным:
— Ника! Ты как?!
Я не могла говорить. Только смотрела вверх и дышала. Дышать было больно — не от удара, от страха. Я испугалась, что сейчас они всё увидят. Что сейчас она сорвёт рукав и увидит бинт. Что всё рухнет.
Я села, опираясь на здоровую руку. Больная рука висела вдоль тела, я держала её, не сгибая. Улыбнулась — той же улыбкой, что и на финале. Широкой, отчаянной, ненастоящей.
— Всё хорошо, — сказала я. — Просто зацепилась.
Юра подошёл, навис надо мной. Его лицо было напряжённым.
— Вставай, — сказал он сухо. — Это был последний подход.
Я поднялась. С трудом. Фил подошёл, нахмурился:
— Ты уверена, что нормально?
— Да, — сказала я и улыбнулась шире.
Он не поверил, но не стал спорить.
Анька взяла меня за плечо — за левое, здоровое. Её рука дрожала. Я чувствовала, как она сжимает пальцы, как хочет помочь, но не знает как.
— Ты меня напугала, — сказала она.
— Прости, — ответила я.
Я отошла в сторону, села на скамейку. Прислонилась к стене, закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла. Аккуратно, стараясь не двигать больной рукой, я потрогала запястье через бинт. Боль отозвалась острой пульсацией. Я сжала зубы.
Я смотрела, как они тренируются. Анька, Фил, Олег. Они не знали. Никто из них не знал про травму. Они видели, как я упала, но думали, что это случайность. Что я просто не удержалась. Они не знали, что каждый раз, когда я хватаюсь за турник, я боюсь, что рука не выдержит. Что каждый раз, когда я приземляюсь, я чувствую боль, которую прячу за улыбкой.
Я сжимала зубы и молчала. Потому что не хотела, чтобы меня жалели. Не хотела, чтобы смотрели на меня как на слабую. Не хотела, чтобы кто-то знал, что внутри я разваливаюсь на куски.
Олег подошёл через минуту. Он не сказал ни слова. Просто протянул мне бутылку воды. Я взяла, кивнула.
Он сел рядом. Мы молчали. Я смотрела на свои руки, он — вперёд. Потом он тихо сказал:
— Я знаю.
Я посмотрела на него. В его глазах не было жалости. Только понимание. Он знал про бинт. Он видел, как я иногда морщусь. Он всё замечал.
— Не говори никому, — попросила я.
— Не скажу, — ответил он.
И я поверила.
До конца тренировки оставалось 30 минут. Юра стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и смотрел на нас тяжелым взглядом. Никто не решался подойти к нему лишний раз — его настроение, казалось, достигло своего пика. Никто не шутил, не смеялся. Даже Фил молчал, что уже само по себе было знаком. Тишина в зале была густой, почти осязаемой.
— Проход трассы, — сказал Юра. Голос его звучал сухо, как треск сухой ветки. — Все по очереди. Быстро. Без ошибок.
Мы начали. Первой пошла Анька. Она двигалась резко, уверенно, перепрыгивая с одного снаряда на другой. Её лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Она прошла за минуту, без единой ошибки, и Юра лишь коротко кивнул. Ни слова похвалы, ни одобрительного жеста. Просто кивок.
Фил прошёл следом — чуть медленнее, но чисто. На одном из перехватов он чуть замешкался, но удержался. Юра не сказал ни слова, но я видела, как его глаза скользнули по Филу с лёгким недовольством. Фил этого не заметил — он спрыгнул с турника и выдохнул.
Олег прошёл так, будто делал это в сотый раз за день. Ровно, без лишних движений, как робот. Его тело двигалось плавно, почти идеально. Юра даже не повернул голову — просто смотрел на него и молчал.
Моя очередь наступила.
Я встала у стартовой линии. Глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие. Вдох — и я сорвалась с места.
Я через боль проходила.
Каждое касание турника отдавалось в запястье острой пульсацией. Я сжимала зубы, стараясь не замедляться, не показывать, что мне тяжело. Перекладина — рывок. Следующая — ещё рывок. Маты под ногами пружинили, я приземлялась и тут же отталкивалась, не давая себе ни секунды на раздумья. Но с каждым движением боль становилась всё сильнее, пульсировала в такт сердцу. Пальцы левой руки сжимались сильнее, чтобы компенсировать слабость правой. В глазах темнело от напряжения, но я продолжала бежать, перепрыгивая, перехватываясь, приземляясь.
Я знала, что Юра видит. Он видит всё. И я старалась не показывать, что мне больно. Я бежала, как могла. На пределе.
И вдруг я услышала его голос.
— Ника, чо так медленно? — сказал он громко, почти зло. — Не позорься.
У меня перехватило дыхание. Не от боли — от его слов.
Я спрыгнула с очередного снаряда, пошатнулась. Чуть не упала, но удержалась. Рука ныла так, что я едва сдерживала крик. Я повернулась к Юре, попыталась улыбнуться. Широко, ярко, как всегда.
— Извини, Юра, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Буду быстрее.
Я снова взялась за турник. Боль пронзила запястье, и я на секунду закрыла глаза. Глубокий вдох. Ещё один. Я знала, что не могу остановиться.
Анька смотрела на меня с беспокойством. Я видела это краем глаза — она стояла у стены, сжав руки в кулаки, готовая подбежать в любой момент. Фил нахмурился, переглянулся с Олегом. Олег молчал. Но я чувствовала на себе его взгляд — внимательный, тёплый, поддерживающий.
Я снова побежала. Быстрее, чем в прошлый раз. Я не думала о боли. Я не думала ни о чём. Я просто двигалась, как будто это была последняя минута финала. И когда я финишировала, я даже не улыбнулась. Просто стояла, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит правая рука.
Юра ничего не сказал.
Я отошла в сторону, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Через силу заставила себя выпрямиться. Чтобы никто не видел, как я сжимаю запястье в попытке унять боль. Чтобы никто не догадался.
Я открыла глаза. Анька смотрела на меня с беспокойством. Но не подошла. И я была ей благодарна за это.