10
Первый день отдыха я пролежала в кровати. Сил не было — ни капли. Или мы с Анькой просто ленились. Я так и не поняла до конца, где кончалась усталость и начиналась лень. Может, они переплелись, как те две кровати, которые мы позже сдвинули в одну большую. Полуфинал выжал нас досуха. Каждая мышца помнила каждое препятствие, каждое касание турника, каждый прыжок. Я чувствовала своё тело, как никогда раньше — оно было тяжёлым, вялым, как будто внутри меня кто-то залил свинец.
Проснулась я поздно. Часы на тумбочке показывали почти одиннадцать, и я сначала не поверила своим глазам. Солнце уже вовсю светило в окно — даже сквозь шторы пробивались яркие лучи, которые рисовали на полу длинные золотые полосы. Птицы за окном горланили так громко, что, наверное, их было слышно на всей территории гостиницы. Я лежала и слушала этот гомон, чувствуя, как тепло разливается по комнате. Майское утро было мягким, добрым, оно не торопило, не требовало. Оно просто было.
Анька спала. Она лежала на животе, раскинув руки в стороны, лицом в подушку. Волосы разметались по всей подушке — тёмные, спутанные, с узелками, которые потом будет трудно расчесать. Она тихо посапывала — негромко, почти беззвучно, но я слышала это дыхание и почему-то успокаивалась. Мы были в одной комнате. Мы были вместе. Это уже было хорошо.
Я не стала её будить. Просто лежала и смотрела в потолок. Белый, с трещиной в углу — я уже знала её форму, её изгибы, она была похожа на молнию, которая застыла в бетоне. Люстра висела криво, плафон перекошен, но вчера мне было всё равно, сегодня тоже. Комната жила своей жизнью — неспешной, уютной.
Я вытянула руку, взяла телефон с тумбочки. Зарядка была ещё подключена — провод тянулся к розетке за кроватью, и я чуть не упала, когда потянулась. Экран загорелся. Ни одного важного сообщения. Группа молчала. Фил, наверное, ещё спал, Олег, наверное, уже не спал — он всегда вставал рано. Но писать не писал. Я отложила телефон. Не хотелось никому писать. Не хотелось разговаривать. Хотелось лежать.
Где-то в коридоре хлопнула дверь. Кто-то прошёл мимо — я слышала шаги, быстрые, уверенные. Потом всё стихло.
Я снова закрыла глаза.
Второй раз я проснулась от того, что Анька заворочалась и издала какой-то нечленораздельный звук — не то стон, не то вздох. Я повернула голову. Она лежала на спине, смотрела в потолок и моргала.
— Который час? — спросила она хриплым, сонным голосом.
— Половина двенадцатого, — ответила я, глянув на телефон.
— Утра?
— Утра.
— Ого, — сказала она и зевнула так широко, что у меня челюсть заныла от сочувствия. — А мы завтракали?
— Нет.
— А обедали?
— Тоже нет.
— А чего мы ждём?
— Я жду, когда ты проснёшься, — соврала я.
— Я проснулась.
— Тогда не знаю.
Анька села на кровати, спустив ноги на пол. Волосы у неё стояли дыбом — в разные стороны, как будто она только что из стиральной машины. Она провела рукой по голове, пытаясь пригладить их, но бесполезно.
— Хочешь есть? — спросила я.
— Не знаю, — она зевнула снова. — Наверное. Но вставать не хочу.
— Я тоже.
— Тогда не встаём.
— Не встаём.
Мы снова легли. Я натянула одеяло до подбородка, Анька укрылась своим — тем, который сбился в комок на её кровати. Телевизор мы не включали. В комнате было тихо. Солнце поднялось ещё выше, и светлая полоса на полу стала шире, захватила ковролин, потом край кровати, потом мою руку, которая свешивалась с кровати. Я чувствовала тепло — мягкое, майское, не жаркое. Пошевелила пальцами. Тепло скользнуло по коже, как невидимая ладонь.
Мы пролежали так, наверное, с час. Или два. Я потеряла счёт времени. Анька иногда вздыхала, иногда переворачивалась на другой бок. Я смотрела в потолок, рассматривала трещину, переводила взгляд на люстру, потом на стену, потом снова на трещину. В голове было пусто. И это было хорошо. Потому что если бы в голове что-то было, то там были бы мысли о финале. А о финале я не хотела думать. Совсем.
— Ника, — сказала Анька.
— М?
— А давай сдвинем кровати?
— Зачем? — спросила я, хотя идея мне уже понравилась.
— Чтобы было как одна большая. Чтобы лежать рядом и не бояться, что свалишься в щель.
Я подумала. Щели между кроватями не было, но мы всё равно спали каждая на своей. А хотелось — как дома. Хотя дома у меня не было большой кровати. Но идея была хорошей.
— Давай, — сказала я.
Мы слезли с кроватей. Медленно. Нехотя. Анька была в своей серой футболке с длинным рукавом — той самой, в которой она спала уже третью ночь, — и в чёрных велосипедках. Я — в широком худи, которое за ночь сбилось и завернулось где-то под мышками, и в штанах, которые сползли почти до колен. Мы подтянули их и принялись за дело.
Кровати были тяжёлыми. Мы пыхтели, толкали их с двух сторон, упираясь ногами в пол. Ножки скребли по ковролину с противным звуком — таким, от которого хотелось заткнуть уши. Пружины скрипели, матрасы пружинили. Анька сказала: «Чёртова мебель». Я сказала: «Давай ещё раз, на три». Мы толкнули одновременно, и кровати наконец встали рядом, бок о бок, образовав одно большое пространство.
Щель между ними была заметна — примерно в палец шириной. Я сунула руку — провалилась.
— Нужно чем-то застелить, — сказала я.
Анька стянула с одной кровати одеяло и накинула его сверху, поверх щели. Потом взяла второе одеяло — с другой кровати — и накрыла нас обеих. Получилось почти ровно. Почти удобно.
Мы рухнули на эту огромную кровать одновременно — я на спину, Анька на живот. Матрас прогнулся под нашим весом, пружины застонали, заскрипели, но выдержали. Я раскинула руки в стороны, как будто делала снежного ангела на матрасе. Анька поджала колени и подтянула их к животу, свернувшись калачиком.
— Хорошо, — сказала я.
— Хорошо, — согласилась Анька.
Мы лежали и смотрели в потолок. Я снова разглядывала трещину. Анька — люстру. Люстра всё так же висела криво. Птицы за окном, кажется, устали и замолкли.
— Включи телевизор, — попросила Анька.
— Лень, — ответила я.
— Я тоже ленюсь.
— Тогда не включаем.
Мы не включили. Лежали в тишине. Я слышала своё дыхание и Анькино. Мы дышали почти в унисон — вдох-выдох, вдох-выдох. Ритм успокаивал.
Через полчаса, наверное, Анька спросила:
— А во сколько обед?
— Не знаю, — ответила я. — В час, наверное.
— А который сейчас час?
— Не знаю. Я не смотрела.
Анька потянулась к своему телефону, лежавшему на тумбочке. Экран загорелся.
— Два часа, — сказала она.
— Уже? — удивилась я.
— Уже.
— Мы пролежали два часа?
— Похоже на то.
— И есть не хотим?
— Не хотим.
— Ну и ладно.
Мы снова замолчали. Я чувствовала, как мой живот издает какой-то звук — не то урчание, не то бульканье. Анька услышала.
— Ты голодная, — сказала она.
— Немного.
— Идём в столовую?
— Лень.
— Я тоже ленюсь.
— Тогда не идём.
Мы не пошли. Вместо этого я нашла в сумке печенье — квадратное, в жёлтой упаковке, то самое, которое Стас купил перед отъездом. Он сунул его мне в руку уже в аэропорту, сказав: «Не голодай». Я тогда закатила глаза, а сейчас была благодарна. Пачка была почти пуста — мы доели её ещё вчера, оставалось всего несколько штук. Я вытряхнула остатки на кровать — четыре печеньки. Две Аньке, две себе.
Мы лежали и жевали. Крошки сыпались на подушки, на простыни, на пол. Я не обращала внимания. Анька тоже. Печенье было сладким, рассыпчатым, с шоколадными каплями. Я откусывала маленькие кусочки, чтобы растянуть удовольствие. Анька съела свои две за минуту и смотрела на мою последнюю.
— Хочешь? — спросила я.
— Не-а, — сказала она, но глаза говорили «да».
Я протянула ей половину. Она взяла, откусила и улыбнулась.
— Спасибо.
— Не за что.
— Давай телевизор включим.
— Давай.
Я взяла пульт с тумбочки. Пульт был маленьким, серым, с потёртыми кнопками. Я нажала красную — телевизор зажужжал и засветился. На экране появилась заставка какого-то канала — синее небо, зелёная трава, улыбающиеся люди. Я начала переключать каналы. Мелькали ток-шоу, новости, реклама, какие-то фильмы. Остановилась на канале с мультфильмами. Шло что-то про роботов. Роботы были квадратными, разноцветными, они летали по космосу и собирали звёзды.
— Оставь, — сказала Анька.
— Норм?
— Норм.
Мы лежали с включённым телевизором и играли в Роблокс.
Я взяла телефон — зарядка была почти на нуле, на экране горел красный значок. Но мне было лень искать зарядку. Анька нашла свою — длинный белый провод, который валялся на полу между кроватями.
— Держи, — протянула она.
— Спасибо.
Я вставила штекер в телефон. Провод перекинулся через подушку, свесился на пол и уткнулся в плинтус.
Мы запустили Роблокс. Я выбрала игру с паркуром — бегать, прыгать по платформам, собирать монетки. Простенько, для детей, но затягивало. Анька выбрала игру про пиццерию — печь пиццу, отдавать голодным человечкам, зарабатывать деньги и расширять ресторан.
Мы играли молча. Я прыгала с платформы на платформу. Иногда успешно, иногда нет. Когда падала, мой персонаж разбивался, и приходилось начинать уровень заново. Я злилась — не сильно, так, по-доброму. Анька пекла пиццу — одну за другой, быстро, ловко. Её человечки бегали по экрану с квадратными коробками.
— Смотри, какой у меня ресторан, — показала она мне экран.
Я глянула. У неё там было всё — столы, стулья, касса, даже вендинговый аппарат с газировкой. На стенах висели картины, на полу лежали коврики. Второй этаж был украшен гирляндами.
— Серьёзно? — спросила я.
— Ага. Я уже вчера час играла.
— Ты вчера играла?
— Ночью. Не могла уснуть. Думала о финале, а потом решила, что лучше думать о пицце.
— И помогло?
— Немного.
— Я тоже не могла уснуть, — сказала я. — Просто лежала и смотрела в стену.
— О чём думала?
— Ни о чём. Просто смотрела.
Роботы на телевизоре нашли новую звезду — огромную, жёлтую. Они окружили её и начали танцевать. Я смотрела на них краем глаза, не отрываясь от игры.
— Ника, — сказала Анька через некоторое время.
— М?
— А во что ты играешь?
— В паркур. Упала сто раз.
— Ну, это же игра. Можно упасть.
— В жизни тоже можно, — сказала я и тут же пожалела. Не хотелось говорить о жизни. Не сейчас. Не когда мы лежим на сдвинутых кроватях, укрытые одним одеялом, и квадратные роботы танцуют на экране.
Анька ничего не ответила. Только кивнула и вернулась к своей пиццерии.
Время шло. Я перестала следить за ним. Телевизор переключился на другой канал — там показывали ленивцев. Они висели на ветках вниз головой и почти не двигались. Ведущий говорил, что ленивцы спят по двадцать часов в сутки. Я позавидовала.
— Вот бы нам так, — сказала я.
— После финала — хоть двадцать два, — ответила Анька.
— Договорились.
Мы замолчали. Ленивцы медленно перебирали лапами, переворачивались, снова замирали. Я смотрела на них и чувствовала, как напряжение уходит. Капля за каплей. Медленно-медленно, как ленивец.
И вдруг — стук.
К нам постучались.
Сначала я подумала, что показалось. Телевизор работал, роботы жужжали, ленивцы вздыхали. Но стук повторился. Три коротких удара. Уверенных, но не громких.
Анька подняла голову с подушки. Посмотрела на дверь. Посмотрела на меня.
— Кто это? — прошептала она.
— Не знаю, — ответила я.
Стук повторился — настойчивее.
— Открывать? — спросила я.
— Наверное, — Анька села на кровати, поправила волосы — бесполезно. — Давай.
Я спустила ноги на пол. Тапки стояли рядом — мягкие, с зайчиками, я надела их на босу ногу. Худи сползло с плеча, я поправила его. Штаны волочились по полу. Я подошла к двери, посмотрела в глазок.
Там стояли Фил и Олег.
Фил — в пижамных штанах и простой футболке. Олег — в серой футболке и спортивных штанах. У Фила в руках был пакет — белый, шуршащий. У Олега — бутылка лимонада.
Я открыла дверь.
— Вы чего? — спросила я, придерживая дверь рукой.
— Пришли проверить, живы ли вы, — сказал Фил и зашёл, не дожидаясь приглашения. — Вы не выходили весь день. И не отвечали на сообщения.
— Мы играли в Роблокс, — сказала Анька из-за моей спины.
— И что, это повод игнорировать внешний мир?
— Да, — ответила я.
Фил вздохнул, поставил пакет на тумбочку и оглядел комнату. Увидел сдвинутые кровати, одеяла в крошках, разбросанные телефоны на зарядке.
— У вас тут бардак, — сказал он.
— Это не бардак, — ответила Анька. — Это творческий беспорядок.
— А что вы творите?
— Отдыхаем.
Олег вошёл следом. Он ничего не сказал, только оглядел комнату, потом подошёл к кровати и сел на край — туда, где было свободно. Бутылку лимонада поставил на пол, у ножки.
Фил тоже сел — на Анькину сторону. Кровать прогнулась под его весом, и мы с Анькой чуть не скатились в щель, но удержались.
— Вы чего такие вялые? — спросил Фил, глядя на наши заспанные лица.
— Отдыхаем, — повторила Анька.
— Весь день?
— А что? Это полезно.
— Полезно — это гулять. А вы лежите.
— Мы лежим полезно.
Фил хотел что-то ответить, но передумал. Только вздохнул и вытянул ноги на кровать.
— Ладно, — сказал он. — Мы тогда с вами полежим.
Олег ничего не сказал. Просто сидел на краю, прямой и неподвижный, и смотрел на телевизор. Там всё ещё шли ленивцы.
Я легла обратно — на своё место, под одеяло. Анька легла рядом. Фил откинулся на подушки, которые мы сложили горкой. Олег остался сидеть.
— Олег, ложись, — сказала Анька.
— Я не устал, — ответил он.
— Это не вопрос усталости. Это вопрос комфорта.
— Мне и так комфортно.
— Тогда сиди.
— Буду.
Я смотрела на него краем глаза. Он сидел на краю кровати, положив руки на колени. Его лицо было спокойным — таким же, как всегда. Но я видела, как иногда он переводил взгляд с телевизора на нас и останавливался на мне. На секунду. Не больше.
Фил взял пульт и начал переключать каналы. Ленивцы исчезли, роботы исчезли. Он нашёл какой-то фильм — старый, чёрно-белый, где люди в шляпах разговаривали очень медленно.
— Это скучно, — сказала Анька.
— Это классика, — ответил Фил.
— Это скучная классика.
Фил переключил обратно на ленивцев.
— Лучше? — спросил он.
— Лучше.
Мы лежали вчетвером на сдвинутых кроватях. Фильм про ленивцев шёл своим чередом. Я смотрела на экран, но не видела. Чувствовала только тепло — от одеяла, от Анькиного плеча, от того, что они пришли. Фил достал из пакета чипсы и шоколадку. Шоколадку разломил на четыре части — каждому по кусочку.
— Вы зачем пришли? — спросила я, жуя.
— Мы же сказали — проверить, живы ли вы, — ответил Фил.
— А на самом деле?
Он помолчал.
— Скучно было, — сказал он. — Одни. Без вас.
Анька улыбнулась.
— Скучали? — спросила она.
— Немного, — признался Фил.
Олег молчал. Но я заметила, как он взял свой кусочек шоколада, положил в рот и закрыл глаза на секунду. Как будто наслаждался.
Мы лежали и смотрели ленивцев. Ленивцы не спеша перебирались с ветки на ветку, замирали, снова двигались.
— Как мы завтра, — сказала Анька.
— В каком смысле? — спросил Фил.
— Медленно, но не останавливаемся.
Фил кивнул. Олег ничего не сказал. Я взяла его за руку — незаметно, под одеялом, чтобы Анька и Фил не видели. Просто взяла.
Он не отдёрнул.
Второй день отдыха мы гуляли.
Это был хороший день. Тёплый, солнечный, без забот. Мы вышли за территорию гостиницы и просто бродили по городу без карты и цели. Фил купил мороженое, и мы ели его на ходу, пока Анька не пролила шоколадную каплю на свою белую футболку. Мы смеялись. Даже Олег улыбнулся, глядя на то, как она отчаянно трёт пятно влажной салфеткой. Я смотрела на них и думала, что хочу запомнить этот день. Каждую секунду. Каждый смех. Каждое мгновение, когда нам было хорошо и не страшно.
Мы не говорили о финале. Ни слова. Словно если не произносить это слово вслух, оно не наступит.
Но оно наступило.
Третий день. Финал.
Я проснулась за час до будильника. Солнце только начинало вставать, и в комнате было серо и тихо. Анька ещё спала — я слышала её ровное дыхание. Я лежала и смотрела в потолок, на трещину, которая за эти дни стала почти родной. Сердце колотилось где-то в горле.
Все с утра были на иголках, жутко волновались, хотя не показывали этого.
В столовой мы сидели над тарелками с овсянкой и не могли проглотить ни куска. Фил вертел ложку в пальцах, Олег смотрел в окно, Анька ковыряла кашу. Никто не разговаривал. Слова были лишними.
В раздевалке я замотала запястье бинтом — плотнее, чем обычно. Анька завязала хвост и перевязала его три раза. Мы не смотрели друг на друга. Боялись увидеть страх.
Все падали.
Мы сидели в зоне ожидания и смотрели на экран. Участник за участником выходили на старт, бежали, прыгали, цеплялись — и падали. Кто-то на первом препятствии, кто-то на середине, кто-то на последнем шаге перед финишем. Я видела их лица — отчаяние, боль, слёзы. Некоторые улыбались сквозь слёзы. Некоторые уходили, не оборачиваясь. Я сжимала пальцы в кулаки и молилась, чтобы со мной такого не случилось.
Но я знала — может случиться с каждым.
— Сейчас выходит Ника Кокорина, — объявила ведущая Валерия.
Я встала. Ноги были ватными. Сердце колотилось в ушах. Анька сжала мою руку на секунду, и я шагнула на старт.
Я проходила быстро. Очень быстро. Быстрее, чем на тренировках. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только ветер и пульс. Препятствия мелькали одно за другим: перекладины, канат, диски, стена. Я летела, как птица. Мне казалось, что сегодня мой день. Что я смогу. Что я пройду.
На середине было препятствие — волшебная шляпа. Огромная, круглая, она вращалась в разные стороны. Нужно было перебраться по её полям, удерживаясь руками и ногами. Я подпрыгнула, ухватилась, начала перебирать руками. Шляпа крутилась медленно — я чувствовала ритм, я знала, что делать.
Но когда она резко стала крутиться вниз, я не успела.
Моя рука соскользнула — мокрая от пота ладонь не удержалась. Я потеряла равновесие, и в следующую секунду я уже летела вниз. Вода ударила по лицу, по телу, по сердцу. Холодно. Темно.
Я просто улетела в воду.
Вынырнула, отфыркиваясь. Волосы прилипли к лицу, футболка намокла и облепила тело. Я смотрела на полосу, которую не смогла пройти, и внутри была пустота. Ни злости, ни обиды, ни слёз. Только пустота и холод.
Я вышла из воды. Кроссовки хлюпали, вода текла по лицу. Я улыбалась Валерии — широко, отчаянно, как улыбалась всегда, когда было больно.
— Ника, ты как? — спросила она.
— Всё хорошо, — ответила я. — В следующий раз.
Я ушла за кулисы, оставляя мокрые следы.
После меня вышел Фил. Я смотрела на него из-за ограждения. Он бежал быстро, как я. Он почти прошёл всё, почти добрался до волшебной шляпы. Я кричала про себя: «Давай, Фил, держись». Но он упал на том же препятствии.
Он упал на волшебной шляпе — точно так же, как я. Рука соскользнула, и он полетел в воду.
Он вылез медленно. Не шутил, не улыбался. Стоял мокрый, с опущенными плечами, и смотрел в пол. Потом подошла его мама. Она обняла его, и он уткнулся лицом ей в плечо. Он очень сильно расстроился. Его успокаивала мама — тихо, гладила по голове, что-то шептала. Я отвернулась. Мне было больно смотреть.
Анька тоже слетела на этом этапе.
Я видела, как она бежала — злая, быстрая, собранная. Она хотела эту победу три сезона. Она мечтала о ней каждую ночь, каждую тренировку, каждое утро. Но волшебная шляпа крутилась слишком быстро. Она не удержалась.
Она третий сезон не смогла взять победу.
Анька вылезла из воды, отряхнулась и улыбнулась в камеру. Я знала эту улыбку. Она была такой же, как у меня. Фальшивой. Натянутой. Больной.
Олег тоже слетел на том же.
Олег — самый сильный из нас, самый упорный, самый бесстрашный — упал. Я не могла в это поверить. Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Он стоял около ведущей и улыбался. Улыбался своей спокойной улыбкой, но я видела — ему больно. Его глаза говорили больше, чем любые слова. Он стоял и улыбался, а внутри у него всё разрывалось.
В итоге звание Супер Ниндзя взял младший брат Аньки — Саша Седов.
Он был маленький, быстрый, ловкий. Он прошёл полосу чисто, без ошибок. Когда объявили его имя, зал взорвался аплодисментами. Он стоял на пьедестале с кубком и улыбался по-настоящему — радостно, искренне, по-детски.
Анька была рада за него. Я видела, как она хлопала, как улыбалась, как глаза её светились гордостью. Но я знала, что внутри у неё тоже пустота.
В этот же день, вечером, мы не пошли на ужин.
На ужин мы с Анькой не спустились. Обе лежали в комнате, в кровати, и молчали. Телевизор не включали. Свет не зажигали. Просто лежали в темноте и смотрели в потолок.
— Анька, — сказала я.
— М?
— Ты как?
— Нормально.
Она соврала. Я тоже.
Здесь мы будем ещё неделю.
Съёмки закончились, но гостиница была оплачена, и мы остались. Другие участники разъезжались. Саша уехал с кубком на следующий день. А мы остались. Сидели в номерах, бродили по коридорам, молчали.
Со Стасом я не разговаривала. Ни он не подходил ко мне, ни я к нему.
Мы встречались в столовой, в коридорах, на лестнице. Он смотрел на меня, я отводила глаза. Он открывал рот, чтобы что-то сказать, и закрывал. Я проходила мимо, делая вид, что не замечаю. Не знаю, почему. Может, мне было стыдно. Может, я боялась, что он скажет что-то, что сделает мне ещё больнее. Может, я просто не была готова.
Прошло пять дней.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, что задыхаюсь. Нужно было выйти. Двинуться. Сделать хоть что-то.
Выйдя из номера, когда Анька уснула, я пошла в столовую взять нам чего-нибудь поесть.
Коридоры были пустыми и тихими. Тапки шаркали по ковролину, и этот звук казался оглушительным. Я спустилась на первый этаж, прошла мимо тёмной столовой, свернула к раздаче. Буфетчица дремала за стойкой. Я взяла две булочки с маком, сунула их в карман худи и поплелась обратно.
Выйдя из столовой с двумя булочками, я поплелась лениво в комнату. Ноги не слушались. Голова была пустой. Я смотрела себе под ноги и думала о том, что этот день никогда не кончится.
И тут откуда ни возьмись появился Стас.
Он вышел из-за угла — высокий, в серой толстовке, с руками в карманах. Он смотрел на меня. Я замерла.
— Ника, — сказал он.
— Стас.
Мы стояли и молчали. Тишина была тяжёлой, как одеяло.
Он начал свой психологический разговор. Говорил тихо, спокойно, как всегда. Спрашивал, как я себя чувствую. Спрашивал, почему я не разговариваю с ним. Спрашивал, что у меня внутри.
— Ника, я видел твой забег, — сказал он. — Ты была хороша.
— Хороша? — я усмехнулась. — Я упала в воду.
— Ты прошла почти всю полосу.
— Почти не считается.
— Считается. Ты не сдалась. Ты улыбалась.
— Улыбаться я умею.
— Я знаю.
Я пыталась ему что-то сказать. Я хотела сказать, что я слабая. Что я подвела его. Что он зря в меня верил. Что я никогда не стану настоящим спортсменом. Я открыла рот, но вместо слов — разревелась.
Слёзы полились сами собой — горячие, солёные, бесконечные. Я стояла посреди коридора, с булками в кармане, и плакала навзрыд. Стас не двигался. Он просто стоял и смотрел.
— Ника, — сказал он тихо. — Не плачь.
— Не могу, — всхлипнула я.
Он шагнул ближе, протянул руку, но я отшатнулась.
— Не надо, — сказала я сквозь слёзы. — Не надо меня жалеть.
— Я не жалею. Я хочу тебя обнять.
— Не надо.
Он опустил руку.
Мы постояли ещё минуту. Я вытирала слёзы рукавом худи. Он смотрел на меня и молчал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Отдыхай.
— Хорошо, — прошептала я.
После мы разошлись. Он ушёл в свою сторону, я — в свою.
Я вытерпела слезы до самого номера. Они всё текли и текли, сколько я их ни вытирала. Я шла и молилась, чтобы никто не встретился. Но около номера были Олег и Фил.
Они сидели на полу, прислонившись к стене. Олег — прямой и неподвижный. Фил — с телефоном в руках. Они подняли головы, когда я появилась.
Я не ожидала их увидеть. Застыла на месте.
— Ника, — сказал Фил. — Ты чего?
Я повернулась к ним спиной, чтобы окончательно вытереть слёзы и натянуть улыбку. Провела ладонями по лицу, шмыгнула носом, глубоко вдохнула. Потом повернулась обратно.
— Привет, — сказала я. — Булочки принесла. С маком.
Фил встал, подошёл ко мне. Посмотрел в глаза.
— Ника, — сказал он. — Не надо.
— Что не надо? — спросила я.
— Улыбаться. Мы же видим.
Я опустила плечи. Улыбка сползла с лица. Фил обнял меня — осторожно, не сильно. Олег встал и положил руку мне на плечо. Мы стояли втроём в коридоре, молчали и дышали.
— Булочки, — сказала я, вытирая слёзы. — Булочки в кармане помнутся.
— Плевать на булочки, — сказал Фил.
— Я для Аньки несла.
— Анька поспит, мы новые купим.
Я кивнула. Мы стояли и молчали. Тишина была другой — не тяжёлой, а тёплой. Фил отстранился, заглянул мне в лицо.
— Пойдём, — сказал он. — Посидим с нами.
Я кивнула.
Мы сели на пол рядом с дверью. Олег достал из кармана шоколадку, разломил на три части. Фил протянул мне кусочек.
— Ешь, — сказал он. — Сладкое помогает.
— От чего? — спросила я.
— От всего.
Я взяла шоколадку. Она таяла на языке, сладкая и горькая одновременно. Как этот день. Как вся эта неделя.
Фил рассказывал какую-то смешную историю, я не слушала, но мне было хорошо просто сидеть и чувствовать, что я не одна. Олег молчал, но иногда смотрел на меня, и в его взгляде было спокойствие.
Вот так: ночь, коридор, булки в кармане, шоколадка на троих. И слёзы, которые наконец перестали течь.
Ночью мы пошли в нашу комнату.
Дверь скрипнула, когда я толкнула её плечом — рука была занята, я несла бутылку воды, которую зачем-то взяла из коридора. Мы ввалились внутрь все вместе — усталые, разбитые, но почему-то не желающие расходиться по своим углам. Фил первым рухнул на стул, вытянув длинные ноги к кровати, и уставился в телефон с таким видом, будто надеялся найти там ответы на все вопросы. Анька прошла к своей стороне, села на край матраса и начала расшнуровывать кроссовки — медленно, сосредоточенно, как будто это было самое важное дело в её жизни. Олег прислонился к стене у двери, скрестив руки на груди, и застыл, превратившись в тень.
Я села на свою кровать, поджав ноги, и обвела взглядом комнату. Телевизор молчал, ночник на тумбочке горел тусклым жёлтым светом, отбрасывая на стены длинные тени. За окном чернела ночь — густая, безлунная, с редкими фонарями, которые мерцали где-то вдалеке. Комната казалась маленькой и душной, хотя окно было открыто. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, и давил на плечи, на грудь, на виски.
Мы молчали. Слова не шли — они застревали где-то в горле, не желая выходить наружу. Слишком много всего случилось сегодня. Слишком много боли, разочарования, пустоты. Каждый из нас переживал это по-своему, но никто не решался начать разговор первым. Фил листал ленту, но я видела, что он не читает — просто водит пальцем по экрану, открывает и закрывает одни и те же приложения. Анька сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на полу. Олег — неподвижно, как статуя.
Я смотрела на них и чувствовала, что не могу больше сидеть в этой духоте. Нужно было выйти. Двинуться. Сделать хоть что-то.
Пока ребята общались — короткими, редкими фразами, которые ничего не значили, — я тихо вышла на балкон, смотря в даль.
Я не хлопала дверью, не скрипнула — просто приоткрыла её ровно настолько, чтобы протиснуться, и закрыла за собой. За стеклом остались их голоса — приглушённые, далёкие, как будто из другой жизни. Я слышала, как Анька сказала: «Куда она?» Фил ответил что-то про свежий воздух. Олег промолчал. Он всегда молчит, когда не знает, что сказать. Или когда знает, но не хочет.
Балкон был маленьким, тесным — два шага в длину, один в ширину. Перила ржавые, краска облупилась, и под пальцами чувствовалась шершавая холодная жесть. Я оперлась на них локтями и посмотрела в даль.
Ночь была тёмной, но не чёрной — где-то на горизонте за деревьями теплился слабый оранжевый свет. Город не спал, даже в этот час. Я смотрела на эти огни и думала о том, что там, за ними, люди живут своей жизнью — не знают о наших падениях, о наших победах, о том, что сегодня мы проиграли. Для них этот день был просто днём. И это почему-то успокаивало.
Ветер дул с реки — прохладный, влажный, он шевелил волосы и забирался под ворот худи. Я поёжилась, но не ушла. Пальцы сами нащупали в кармане скомканную салфетку — остаток от вчерашнего ужина, — и я сжала её в кулак.
Снизу доносились звуки — далёкая музыка, шум шин по асфальту, чей-то смех. Я вглядывалась в темноту, в мелкие огоньки, которые казались звёздами, упавшими на землю. Деревья стояли чёрными силуэтами, их ветви раскачивались на ветру, и казалось, будто они машут мне руками. Проводить. Или позвать.
Я вспомнила, как месяц назад стояла на балконе дома, в Реутове. Тоже смотрела в даль, тоже держалась за холодные перила. Тогда я думала о финале — о том, как он пройдёт, о том, что я должна сделать всё возможное. А сейчас финал остался позади. И я не знала, что думать.
Где-то далеко, на другой стороне города, горел одинокий фонарь — может, на пустыре, может, на стройке. Он мигал — то загорался, то гас, — как маяк, который потерял свой берег. Я смотрела на него и считала секунды между вспышками. Один-два-три. Вспышка. Один-два-три. Вспышка. Ритм успокаивал.
Я думала о том, что сегодня мы упали. Все четверо. На одном препятствии. Как будто кто-то невидимый смахнул нас с полосы одной рукой. Я думала о Филе, которого утешала мама — я никогда не видела его таким. Олеге, который улыбался, но у него дрожали руки. Аньке, которая третий сезон не смогла взять победу.
И о себе.
Я смотрела на свою правую руку, лежащую на перилах. Запястье было замотано бинтом, но я чувствовала, как под ним пульсирует боль. Не острая — тупая, ноющая. Она напоминала мне о том, что я не справилась. Не потому, что слабая. Потому, что не повезло. Или потому, что недостаточно готовилась. Или потому, что это был не мой день.
Я не знала. И это, наверное, было самое тяжёлое — не знать почему.
Ветер усилился. Я подняла голову и посмотрела на небо. Туч не было — только темнота, бездонная и огромная. Ни одной звезды. Ни луны. Только чернота, в которой можно потеряться.
Я стояла так долго. Минуту. Пять. Десять. Я потеряла счёт времени. Слышала, как за стеклом стихли голоса — Анька и Фил, наверное, ушли в другую часть комнаты. Или замолчали. Или уснули. Я не знала. И не хотела знать.
Дверь за моей спиной скрипнула.
Я не оборачивалась. Думала, это Анька вышла проверить, не замёрзла ли я. Или Фил принёс шоколадку — он всегда таскал с собой шоколадку. Но шаги были не Анькины — тяжёлые, уверенные, медленные. И не Фила — он ходит быстрее, с лёгким топотом. Эти шаги были бесшумными почти, но я всё равно их узнала.
Это был Олег.
Он не сказал ни слова. Я услышала, как он прикрыл за собой дверь — не до конца, оставил щель, чтобы в комнате не стало темно. Потом он подошёл к перилам, встал рядом. Не близко, не далеко — так, чтобы я чувствовала его присутствие, но не чувствовала давления. Мы молчали. Я смотрела в даль. Он — туда же.
— Ты чего не спишь? — спросила я, не поворачивая головы.
— Не хочется, — ответил он. Голос у него был низким, чуть хрипловатым — может, от усталости, может, от того, что он давно не говорил. — А ты?
— Думаю.
— О чём?
— Обо всём.
Пауза. Ветер подул сильнее, я придержала волосы рукой. Они лезли в лицо, щекотали щёки, и я злилась на них, хотя они были ни в чём не виноваты.
— Ты хорошо бежала, — сказал он.
— Я упала, — ответила я. Голос мой был ровным, но внутри что-то сжалось.
— До шляпы ты была быстрее всех.
— Это ничего не значит.
— Значит.
Я повернула голову и посмотрела на него. В полутьме его лицо казалось вырезанным из камня — спокойным, твёрдым, но не холодным. В глазах отражались далёкие огни — те самые, на которые я смотрела. Он был так близко, что я чувствовала тепло его тела — не прикасаясь, просто кожей.
— А ты? — спросила я. — Ты как?
— Нормально.
— Не ври, Олег.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мне обидно.
— Мне тоже.
Мы снова замолчали. Я смотрела на мигающий фонарь вдали. Он смотрел туда же. Может, на тот же фонарь. Может, на что-то другое, что я не видела.
— Олег, — сказала я.
— М?
— А ты веришь, что у нас получится в следующий раз?
Он не ответил сразу. Думал. Я видела, как его пальцы сжимают перила чуть сильнее.
— Да, — сказал он наконец.
— Почему?
Он повернулся ко мне. Взгляд его был серьёзным — таким, от которого у меня перехватывало дыхание. Не от страха. От чего-то другого.
— Потому что мы не сдались, — сказал он. — Потому что мы будем тренироваться ещё жёстче. Потому что мы — команда. И потому что ты — сильная, Ника. Сильнее, чем думаешь.
У меня защипало в глазах. Я отвела взгляд, снова уставилась на мигающий фонарь. Сейчас он горел ровно — не мигал. Наверное, починили. Или мне просто показалось.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Мы постояли ещё немного. Ветер стих, и наступила тишина — такая густая, что можно было потрогать. Я слышала, как бьётся моё сердце. Оно билось ровно, спокойно. Впервые за день.
— Ника, — сказал Олег.
— М?
— Ты не одна.
Я подняла голову. Посмотрела на него. Он смотрел на меня — спокойно, твёрдо, без тени жалости.
— Знаю, — ответила я.
Он чуть улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Но я заметила. Я всегда замечала.
— Пойдём в комнату, — сказал он. — Холодно.
— Ещё минуту.
Он не ушёл. Остался стоять рядом. Мы смотрели в даль — туда, где спал город, где люди не знали наших имён, где никто не видел, как мы падаем. И это было хорошо.
— Олег, — сказала я.
— М?
— А ты веришь, что мы когда-нибудь победим?
— Да, — ответил он. — Все вместе.
Я кивнула. Внутри что-то чуть-чуть отпустило — не совсем, самую малость. Как будто он снял с моих плеч маленький камень. Один из многих.
Я оттолкнулась от перил. Он шагнул в сторону, пропуская меня к двери. Я открыла её, шагнула в комнату. Олег зашёл следом.
Внутри всё так же горел тусклый свет. Анька и Фил сидели на её кровати, оба в телефонах. Они подняли головы, когда мы вошли.
— Всё нормально? — спросила Анька.
— Всё нормально, — ответила я.
Я села на свою кровать, поджала ноги. Олег занял своё место у стены. Фил зевнул и потянулся.
— Спать, — сказал он. — Завтра новый день.
— Завтра, — кивнула я.
Анька выключила свет. В комнате стало темно, только полоска от уличного фонаря пробивалась в щель между шторами. Я лежала и смотрела в потолок. Дыхание Аньки было ровным — она почти уснула. Фил что-то пробормотал во сне. Олег молчал.
Я закрыла глаза и подумала о том, что завтра новый день. И что я не одна. И что, может быть, это самое главное.
Я вспомнила его слова: «Ты сильная, Ника. Сильнее, чем думаешь». И почему-то захотелось верить. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы сегодня.
Я повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и провалилась в сон — без снов, без мыслей, только тепло и темнота. И где-то на границе сознания — его голос, который сказал: «Ты не одна».