9
Полуфинал прошёл быстро. Но очень волнительно.
Я почти ничего не помню. Только свет — яркий, белый, бьющий прямо в глаза, как прожектор на допросе. Он был везде — сверху, с боков, даже снизу, кажется, светилось что-то, и от этого у меня рябило в глазах. Я щурилась, моргала, но всё равно ничего не видела — только разноцветные пятна и размытые тени, которые двигались вокруг. Только гул — голоса, крики, аплодисменты, всё слилось в один сплошной шум, который давил на уши и мешал сосредоточиться. Я не различала отдельных звуков — только волну, которая накатывала и откатывала, как прибой перед грозой. Только собственное дыхание — частое, рваное, как будто я бежала не несколько минут, а целую вечность. Вдох-выдох, вдох-выдох. Губы пересохли, в горле першило, язык будто прилип к нёбу. Время растянулось, превратилось в резину. Каждая секунда длилась бесконечно — я успевала подумать о чём-то, потом забыть, потом снова подумать, и всё это за одно мгновение. И при этом всё закончилось так быстро, что я не успела ничего понять. Тело двигалось само — на автомате, на рефлексах, на том, что мы вбивали в него годами тренировок. Руки хватались за перекладины, ноги отталкивались, корпус поворачивался, всё само собой, без участия мозга. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только сердце, которое колотилось где-то в горле, и боль. Глухую, ноющую боль в запястье, которая напоминала о себе при каждом касании. И колено — простреливало так, что на секунду темнело в глазах, и я успевала испугаться, что сейчас упаду, но не падала. Я не останавливалась. Нельзя было останавливаться. Если остановишься — всё.
Финиш. Красная кнопка. Я ударила по ней ладонью и замерла. Рука онемела, я её почти не чувствовала, как будто её отрезали. Сердце колотилось где-то в ушах, пульс отдавался в висках, в пальцах, в кончиках волос. Пот заливал глаза — солёный, жгучий, — я вытерла его плечом, футболка намокла и прилипла к коже.
Всё.
Потом были объятия. Анька повисла на мне, чуть не сбив с ног. Её руки тряслись — я чувствовала эту дрожь, мелкую, нервную, она передавалась мне, и я начинала дрожать в ответ, как будто мы были соединены одним нервом. Её голос звенел где-то над ухом, такой громкий и счастливый, что у меня заложило уши. «Ты прошла! Ты прошла! Я так за тебя боялась! Я чуть не умерла!» Я что-то говорила в ответ — не помню что. Наверное, «спасибо» или «я тоже». Фил подошёл, хлопнул меня по плечу — по левому, здоровому, потому что правый он почему-то обходил стороной каждый раз, как будто знал. Наверное, догадывался. Или просто видел, как я иногда прижимаю руку к себе, когда думаю, что никто не смотрит. Олег стоял чуть поодаль, у стены, прислонившись спиной к штукатурке, которая была холодной и шершавой. Он не подошёл, не обнял, не сказал ни слова. Просто кивнул. Один раз. Медленно, как будто кивок стоил ему больших усилий. Я кивнула в ответ. Этого хватило. С ним всегда хватало. Даже когда он молчал, я знала, что он здесь.
Я прошла. Дальше — финал.
На следующих двух днях мы свободны. Снимают младшие группы.
— У вас два выходных, — объявил Юра вечером, когда все результаты были оглашены. Он стоял перед нами, сложив руки на груди, кепка надвинута на глаза так низко, что я видела только его подбородок и губы. — Никаких тренировок. Никакой полосы. Отдыхайте. Гуляйте. Дышите свежим воздухом. Не думайте о финале.
— Не думать о финале — это как не думать о белом медведе, — пробормотал Фил, грызя ноготь. Он всегда грыз ногти, когда нервничал, и сейчас его пальцы были обкусаны до мяса.
— Вот и тренируйте силу воли, — ответил Юра и ушёл, оставив нас стоять в коридоре. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и этот звук прозвучал как приговор.
Мы переглянулись. Анька устало улыбнулась — уголками губ, без радости, просто чтобы показать, что она ещё жива. Фил вздохнул, опустил плечи, его обычно прямая спина ссутулилась. Олег, как всегда, молчал, засунув руки в карманы штанов, и смотрел в пол. Я чувствовала пустоту. Не ту, которая бывает после тяжёлой тренировки, когда всё тело гудит и хочется только лечь и не двигаться, а другую — когда внутри всё замирает в ожидании. Как перед прыжком в воду с вышки. Ты уже на краю, назад нельзя, под тобой пустота, но вниз пока не бросился. И ты висишь. В этой пустоте. Ниже — вода, но ты её не чувствуешь. Только воздух, который свистит в ушах. Только сердце, которое пропускает удары. Только этот момент, который никогда не кончится.
Стас как обычно стоял на судействе, как и Юра. Я видела его несколько раз за день — издалека, в технической зоне, среди мониторов и проводов, которые свисали со столов и путались под ногами. Он сидел на своём месте, смотрел на экраны, что-то записывал в планшет — водил пальцем по стеклу, иногда останавливался, задумывался, потом снова писал. Иногда разговаривал с другими судьями — наклонялся к ним, что-то тихо говорил, они кивали. Иногда поднимал голову и искал меня глазами. Я всегда была там — на трибуне, в зоне ожидания, просто в поле его зрения. Я махала ему рукой — левой, здоровой. Он кивал. Мы не говорили — нельзя было. Правила. Но я знала, что он здесь. Рядом. Смотрит. И этого было достаточно, чтобы стало чуть легче. Хотя бы на пару минут. Хотя бы пока я видела его лицо.
Мы провели день вяло. Смотрели на младших с трибуны — они бегали по полосе, падали, вставали, плакали, смеялись. Кто-то проходил дальше, радостно кричал, бежал к родителям, обнимал их. Кто-то нет — уходил с площадки, повесив голову, не глядя по сторонам, волоча ноги. Я смотрела на одного мальчика в синей футболке — он упал на самом сложном месте и лежал на матах, глядя в потолок. Глаза у него были сухие, но губы дрожали, и он сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Тренер подбежал к нему, присел на корточки, что-то сказал тихо — я не слышала слов, но видела, как мальчик кивнул. Потом он встал, отряхнул колени — на них были ссадины, выступала кровь, — и пошёл с площадки. Не плакал. Не улыбался. Просто пошёл. Анька сказала: «Молодец». Я кивнула.
Потом был обед. Опять овсянка. Опять булочка с маком. Я ела и смотрела в окно. На улице было серо, но не мрачно — какое-то спокойное, тихое небо, затянутое лёгкой дымкой, как будто кто-то натянул тонкую марлю. Облака висели неподвижно, как приклеенные, и казалось, что они не двигаются уже несколько часов, застыли во времени. Я думала о финале. О том, что будет послезавтра. О том, как встану на старт и побегу. О том, что будет, если упаду. А если не упаду? А если пройду? Что тогда? Я отодвинула тарелку. Есть больше не хотелось.
— Ника, ты не доела, — сказала Анька, глядя на мою почти полную тарелку.
— Не лезет, — ответила я.
— Надо есть. Силы нужны.
— Я знаю. Но не могу. Горло перекрывает.
Анька вздохнула, но спорить не стала. Она сама съела только половину.
В этот же день, вечером, мы решили погулять по территории.
Солнце уже садилось. Небо над гостиницей было красивым — розовым, оранжевым, с длинными облаками, похожими на перья жар-птицы. Они тянулись к горизонту, вытягивались, таяли на глазах. Воздух стал прохладным — майский вечер дышал свежестью, ветер шевелил листья на кустах, заставлял их шептаться. Пахло травой — свежей, только что скошенной, сладковатой, — и немного бензином с парковки. Где-то лаяла собака — три раза, коротко, и замолкла, будто её позвали. Где-то играла музыка — негромкая, далёкая, как будто из другого мира, из другого времени, из чужой жизни. Фил надел толстовку — замёрз, поёжился, спрятал руки в карманы. Анька накинула на плечи свою черную кофту .Олег вообще не чувствовал холода, наверное. Или делал вид.
Мы шли медленно. Дорожка была выложена плиткой, кое-где потрескавшейся, кое-где поросшей травой, которая пробивалась сквозь щели и тянулась к солнцу. Вдоль неё росли кусты сирени — уже отцвели, но листья были яркими, зелёными, сочными, и когда ветер пробегал по ним, они шелестели, как будто перешёптывались о чём-то важном. Мы разговаривали ни о чём. Фил рассказывал про свою кошку.
— Она не просто приносит мух, — говорил он, размахивая руками. — Она их приносит и кладёт в тапок. Всегда в левый. Ни разу в правый. Я проверял.
— Может, она путает тапки? — спросила Анька.
— Нет. Она знает. Она специально кладёт в левый. У неё есть система.
— Какая система?
— Не знаю. Но она есть. Я чувствую.
— Ты чувствуешь систему кошки?
— Да. Мы с ней на одной волне.
Анька смеялась — звонко, заливисто, так, что прохожие оборачивались. Я тоже улыбалась, хотя мысли были далеко. Олег шёл чуть позади, засунув руки в карманы штанов, его кроссовки почти не шуршали по плитке — он ступал бесшумно, как кошка, как тень. Иногда я забывала, что он сзади, а потом оборачивалась и вздрагивала — идёт, смотрит.
Мы свернули к калитке — хотели выйти за пределы гостиницы, побродить по улице, посмотреть на заходящее солнце. Я представила, как мы идём по тротуару, как ветер шевелит волосы, как фонари зажигаются один за другим — сначала жёлтые, потом оранжевые, потом белые, и город становится другим, волшебным. Но у калитки нас перехватили.
На входе нам попались Юра и Стас.
Они стояли прямо перед калиткой, загораживая проход. Стас — в своей обычной серой толстовке, с кружкой кофе в руке. От кофе шёл пар, и я почувствовала запах — горьковатый, бодрящий, с нотками корицы, такой домашний, что у меня заныло сердце. Юра — в спортивном костюме, кепка надвинута на глаза так низко, что почти не видно лица, только губы сжаты в тонкую линию. Оба выглядели уставшими — под глазами тёмные круги, словно они не спали несколько ночей, лица бледные, движения вялые, как у сомнамбул. Но взгляды были строгими. Не злыми — строгими. Родительскими, наверное. Или тренерскими.
— Вас все потерчли — сказал Юра, переглянувшись со Стасом.
— Мы не потерялись, мы нашли, — ответил Фил. — Свежий воздух. Он вон там, за калиткой.
— Идите на ужин, — сказал Стас. — Свежий воздух никуда не денется. Он будет здесь и завтра.
— А вдруг нет? — спросил Фил.
— Никуда не денется, — повторил Стас. — Идите.
Анька открыла рот, чтобы возразить — я видела, как она набрала воздух в лёгкие, как её лицо стало краснеть от возмущения, как губы сложились в букву "о". Но я её опередила.
— Ладно, — сказала я. — Идём.
И мы пошли на ужин.
Ужин был вкусным. На удивление вкусным. В столовой пахло чем-то мясным и свежим хлебом — этот запах витал в воздухе, смешивался с ароматами трав и специй, окутывал, как тёплое одеяло. Длинные столы были накрыты белыми скатертями — накрахмаленными, чистыми, без единого пятнышка, с аккуратно сложенными салфетками. На тарелках дымилась гречка с котлетой. Котлета была сочной, поджаристой, с хрустящей корочкой — когда я отрезала кусочек, из неё вытекал прозрачный сок, такой ароматный, что у меня заурчало в животе. Гречка рассыпчатой, с маслом, которое растеклось золотистыми лужицами и поблёскивало в свете ламп. Рядом стоял салат из свежих овощей — огурцы, помидоры, зелень, заправленные чем-то кисловатым, наверное, лимонным соком или слабым уксусом. Компот из сухофруктов — сладкий, тёмно-коричневый, с плавающими кусочками яблок, груш и чернослива, которые разбухли и стали мягкими. На десерт — маленькое пирожное с заварным кремом, посыпанное сахарной пудрой. Пудра лежала тонким слоем, и когда я дышала на пирожное, она немного разлеталась в стороны, как снег.
Мы ели молча. Сначала молча, потому что есть хотелось сильно — после дня на трибуне и прогулки на свежем воздухе желудок напоминал о себе громким урчанием, которое было слышно даже через шум столовой. Даже Анька, которая обычно ковырялась в тарелке и откладывала еду в сторону, съела всё до последней крошки, вытерла тарелку кусочком хлеба. Фил попросил добавки — ему дали ещё одну котлету, и он съел её за две минуты, даже не прожевывая как следует, только глотал большими кусками. Олег выпил два стакана компота, вытер губы салфеткой и сказал: «Неплохо».
— Только «неплохо»? — спросила я, поддевая вилкой остатки гречки, которые прилипли к тарелке.
— Хорошо, — поправился он.
— Это уже лучше.
— Я сегодня голодный, — сказал он, и это было целое признание. Олег редко говорил о том, что он чувствует, и каждое такое слово было на вес золота.
— Ты всегда голодный, — заметил Фил.
— Нет. Но сегодня да. Нервы.
— После полуфинала все голодные, — сказала Анька. — Нервы сжигают калории. Это наука.
— Точно, — кивнул Фил. — Я, наверное, килограмм пять сжёг. Могу есть всё, что хочу.
— Ты пять килограммов сожжёшь, только если побежишь марафон.
— Я и побежал. Почти. Половину.
— Половина марафона — это не марафон.
— Это половина успеха.
Мы улыбнулись. Даже Олег чуть заметно — но я заметила, потому что смотрела на него.
После ужина мы пошли в наш номер и бесились.
Номер был маленьким — две кровати, тумбочка, шкаф, телевизор на стене, — но нам хватало. Сегодня он казался ещё меньше, потому что мы были вчетвером, и воздух был плотным от наших голосов и смеха. Фил и Анька прыгали на её кровати, я сидела на своей, поджав ноги, Олег стоял у стены, прислонившись к ней спиной. Мы включили свет. Задвинули шторы — за окном уже стемнело, и в щель между шторами просачивался только слабый жёлтый свет фонарей. Начали делать то, что не делали раньше. Просто потому что могли. Потому что завтра не надо рано вставать. Потому что финал — послезавтра. Потому что сегодня можно.
Анька первой запрыгнула на кровать — с разбегу, оттолкнувшись от пола ногами, как в детстве. Пружины жалобно скрипнули, прогнулись под её весом, застонали, но выдержали. Она раскинула руки в стороны, запрокинула голову и закричала: «Я космонавт!» Фил прыгнул следом — тяжелее, громче. Кровать прогнулась ещё сильнее, заскрипела, зашаталась, и Анька чуть не упала, но удержалась, схватив Фила за рукав футболки.
— Ты меня сейчас убьёшь! — закричала она, смеясь так, что слёзы выступили на глазах и потекли по щекам.
— Я тебя тренирую! — ответил Фил, отбиваясь от неё. — Настоящий ниндзя должен уметь держать равновесие на любой поверхности!
— Это не поверхность, это кровать!
— Кровать — тоже поверхность! Спортивная! Экстремальная!
Я сидела на своей кровати и смотрела на них. Волосы распустились, падали на лицо, я сдувала их и снова улыбалась. Потом схватила подушку — белую, в чехле с мелкими цветочками, которую мне дали в гостинице — и кинула в Фила. Подушка попала ему прямо в лицо, сбила с него настрой. Он потерял равновесие, взмахнул руками, как мельница, и рухнул на кровать, увлекая за собой Аньку. Они повалились в кучу малу, запутались в одеялах и простынях, с трудом разбирая, где чьи руки и ноги.
— Ника, ты вступила в войну! — крикнул Фил, выныривая из-под Аньки с растрёпанными волосами и красным лицом.
— Я её начала, — ответила я и кинула вторую подушку.
Подушка пролетела мимо, ударилась о стену и упала на пол с глухим стуком. Фил торжествующе захохотал. Анька подобрала подушку с пола и кинула обратно — в меня. Я поймала её, прижала к груди и притворилась, что сдаюсь, подняв руки вверх.
— Олег, спасай! — крикнула я.
Олег стоял у стены и наблюдал за нами с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел бы на инопланетян, высадившихся на Землю. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, как маска.
— Олег, прыгай! — крикнула Анька.
— Не буду, — ответил он.
— Трусишь?
— Нет. Мне не нужно.
— А что тебе нужно?
— Спокойствие.
— Это скучно!
— Это нормально.
Фил запустил в Олега подушку — ту самую, белую, в цветочек. Олег поймал её одной рукой, не глядя, даже не шелохнувшись, и положил на тумбочку рядом с другими вещами.
— Ты робот, — сказал Фил.
— Я просто спортсмен, — ответил Олег.
Мы засмеялись. Даже Олег чуть заметно улыбнулся — уголками губ, краешком глаза, едва-едва, но я заметила, потому что смотрела на него. Я всегда смотрела на него, когда никто не видел. В те короткие мгновения, когда можно было не прятать взгляд.
Потом мы играли в «крокодила». Фил показывал «бегемота» — надул щёки, растопырил руки, заходил по комнате вразвалочку, тяжело топая так, что дрожал пол и звенели стёкла в шкафу. Он сопел, пыхтел, изображал, что ест траву, нагибаясь к полу и поднимая воображаемые пучки. Анька упала с кровати от смеха — сползла на пол, привалилась спиной к ножке и сидела там, обхватив колени руками, и хохотала так, что слёзы текли по щекам и капали на футболку.
— Ты похож на бегемота с перееданием! — сказала она, вытирая глаза.
— А кто сказал, что бегемоты не страдают ожирением? — ответил Фил, продолжая ходить.
— Никто. Но это не значит, что надо!
Олег показывал «турник» — просто поднял руку вверх. Все угадали. Фил сказал, что Олег читерит. Олег сказал, что просто выбрал лёгкое слово. Фил спросил, почему он всегда выбирает лёгкие слова. Олег ответил: «Потому что я экономлю энергию». Я показывала «волнение» — сложила руки на груди, закрыла глаза, сжала плечи, как будто мне холодно, как будто я стою на ветру. Мне казалось, что это очень понятно, что это невозможно не угадать. Но никто не угадал. Фил сказал, что я похожа на статую. Анька сказала, что я похожа на человека, который молится. Олег промолчал. Но я видела, как он смотрит. Внимательно. Долго. Как будто знал, что я показываю, но не говорил. Просто смотрел.
Потом пришли другие участники — кто-то из старших, кто-то из наших знакомых по прошлым соревнованиям. Стало шумно, тесно, весело. Номер заполнился голосами, смехом, криками. Мы смеялись, кидались подушками, рассказывали глупые истории, которые никто не слушал, но все делали вид, что слушают. Кто-то принёс чипсы, кто-то — печенье, кто-то — шоколадку, которую тут же разломили на всех. В какой-то момент я потеряла Аньку из виду — её поглотила толпа, только голос слышался откуда-то из глубины. Фил спорил с кем-то о том, кто быстрее пробежит стометровку — человек или гепард. Он доказывал, что гепард, но если человека разозлить, то человек. Олег стоял в углу и просто наблюдал. Я смотрела на него сквозь головы. Он смотрел на меня.
Потом все ушли. Часы на тумбочке показывали почти час ночи. Мы остались вчетвером.
Ночь.
Анька выключила верхний свет. Комната погрузилась в полумрак. Остался только маленький ночник на тумбочке — жёлтый, тусклый, с абажуром в виде ромашки, который давал ровно столько света, чтобы видеть лица, но не разглядывать их внимательно. Тени прыгали по стенам, двигались, меняли форму, превращались в неведомых существ. Делали комнату глубже, таинственнее, как будто она была не комнатой, а лесом, полным секретов. За окном было темно — ни фонарей, ни луны, только чернота. Густая, бархатная, бесконечная. Я смотрела в окно и видела своё отражение — бледное, с большими глазами, в белой футболке, которая теперь казалась серой в призрачном свете ночника.
Ночные откровения.
Я не любила говорить ночью. Для меня ночь всегда была временем молчания. В темноте я закутывалась в одеяло, сжималась в комок и переставала существовать для мира. Никто не видел моего лица, никто не слышал моего голоса. Безопасно. Тихо. Спокойно. Я могла лежать часами, смотреть в стену и ни о чём не думать, просто дышать, просто быть.
Но сегодня что-то изменилось.
Сегодня что-то во мне екнуло. Как будто маленькая дверца, которую я всегда держала закрытой на засов, вдруг приоткрылась сама собой. Я не знала, почему. Может, усталость — после полуфинала мозг отключил защиту, и всё, что я прятала, вылезло наружу. Может, нервы — финал на носу, и уже всё равно, что говорить, потому что страшнее финала ничего нет. Может, просто темнота — она всегда развязывает язык, даже если не хочешь, даже если боишься. А может, они. Просто они. Рядом. Тёплые, живые, настоящие.
— Расскажи что-нибудь секретное, — попросила Анька, лёжа на спине и глядя в потолок. Её голос был тихим, почти сонным, с хрипотцой после долгого дня. Волосы разметались по подушке тёмными прядями, лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты, как у спящего ребёнка.
— Что именно? — спросила я.
— Что-то, чего мы не знаем. Что ты никогда не рассказывала. Никому.
— А ты расскажи первая.
Анька подумала. В комнате было тихо — только тикали часы на тумбочке, мерно, успокаивающе. Тик-так, тик-так. Я считала удары, чтобы не думать о страшном.
— Я боюсь, что никогда не стану такой сильной, как хочу, — сказала она. — Что всегда буду вторая. Или третья. Или просто участница. Никто. Место в таблице, которое никто не помнит через месяц. Иногда мне кажется, что я зря трачу время. Что всё это — тренировки, диеты, съёмки, бесконечные "ещё раз" и "выше, выше, давай" — не приведёт ни к чему. И я останусь там же, где начала. Ни шагу вперёд.
Она говорила тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что кто-то услышит. Или как будто говорила сама с собой, проверяя, правда ли это.
— Это не секрет, — сказал Фил после долгой паузы. — Мы все этого боимся. Каждый вечер. Каждый раз, когда ложимся спать и остаёмся наедине с собой.
— А ты? — спросила Анька.
Фил сидел на краю кровати, обхватив колени руками, подтянув их к подбородку. Его лицо было серьёзным — я редко видела его таким. Обычно он улыбался, шутил, смеялся, его лицо было маской веселья. Но сейчас нет. Сейчас он был другим.
— А я боюсь, что меня разлюбят, если я не буду смешным, — сказал он. — Что я нужен только для шуток, для поднятия настроения, для того чтобы разрядить обстановку. А по-настоящему — нет. Что если я перестану шутить, перестану улыбаться, скажу "мне плохо" — что тогда? Все развернутся и уйдут. Потому что я больше не весёлый Фил, а просто Фил, который устал. Которому больно. Который тоже боится.
Тишина. Густая, тёплая, обволакивающая, как пуховое одеяло.
Я смотрела на них — на Аньку, на Фила, на Олега, который сидел на краю моей кровати, прямой и неподвижный. И чувствовала, как внутри разливается что-то горячее. Как будто я стою на краю обрыва и вот-вот шагну. Вниз. В пустоту. Или в полёт.
— Я... — начала я и замолкла.
— Ты что? — спросила Анька, поворачивая голову ко мне.
— Я боюсь, что я недостаточно хороша, — сказала я. — Что Стас зря в меня верит. Что Юра пожалел, что взял меня в команду. Что я никогда не догоню вас. Вы выросли вместе, у вас общие воспоминания, общие шутки, общие секреты. Вы можете переглянуться — и уже всё поняли. А я пришла только год назад. И иногда мне кажется, что я чужая. Что вы принимаете меня, потому что так надо, вежливости ради, а не потому, что я вам нужна. Не потому, что без меня что-то изменится.
Слова лились сами собой. Я не могла их остановить. И, наверное, не хотела. Они вытекали из меня, как вода из переполненного стакана — сначала по каплям, потом потоком, потом водопадом.
— Вы говорите «а помнишь», — продолжала я, — а я не помню. Потому что меня там не было. Вы смеётесь над чем-то, что случилось давно, когда вас ещё не было в моей жизни, а я просто улыбаюсь, потому что не знаю, над чем смеяться. Вы обнимаетесь, как родные, как братья и сёстры, а я стою рядом и не знаю, куда деть руки. Я смотрю на вас и думаю: "Я здесь лишняя. Меня не должно здесь быть".
Голос дрожал. Я чувствовала, как к горлу подступает комок, твёрдый, колючий, как ёжик. Но я не плакала. Нельзя было плакать. Не перед ними. Хотя, наверное, перед ними можно.
— И мне страшно, — сказала я. — Страшно, что вы когда-нибудь заметите, что я не ваша. Что я не вписалась, не притёрлась, не стала своей. И решите, что я лишняя. И я останусь одна. Опять. Как было сто раз до вас. В каждом городе, в каждой школе, в каждой команде. Я всегда прихожу последней и всегда ухожу первой. А вы — мои первые, кто не отпускает. И я боюсь, что это когда-нибудь кончится.
Я замолчала.
В комнате было тихо — так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
— Ты не чужая, — сказал Фил. — Ты своя.
— Откуда ты знаешь? — спросила я, не поднимая головы.
— Потому что чужие не сидят с нами в час ночи и не рассказывают такие вещи. Чужие улыбаются, кивают, говорят «всё нормально, я в порядке». А ты не говоришь. Ты плачешь. Ну, почти.
Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. Они были мокрыми. Я даже не заметила, когда начала плакать.
— Это не ответ, — сказала я.
— Это лучший ответ, который у меня есть, — ответил Фил.
Анька взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и чуть влажной, пальцы длинные, сильные. Она сжала мои пальцы, и я сжала в ответ.
— Ника, — сказала она. — Ты одна из нас. С первого дня. Просто ты этого не замечала, потому что слишком боялась смотреть. Мы тебя приняли, когда ты ещё боялась поднять голову и посмотреть нам в глаза. Помнишь, как ты в первый день сидела в углу и не разговаривала ни с кем?
— Помню, — сказала я. Я помнила всё. Каждую секунду того дня.
— А я подошла и сказала: «Привет, ты новенькая? Пойдём, покажу, где тут что». Помнишь?
— Помню.
— Вот. С того момента ты уже была своей. Просто ты не знала. Просто ты не верила.
Я посмотрела на неё. На её улыбку. На её глаза — уставшие, но тёплые, с маленькими морщинками в уголках.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — ответила она.
Олег молчал. Но я чувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое, надёжное, как стена, за которой можно спрятаться от всего мира. Он сидел на краю кровати, рядом со мной, но чуть сзади. Так, чтобы видеть всех. И чтобы его не было видно.
Когда я нервничала — когда голос срывался или пальцы начинали дрожать, когда я говорила слишком громко или слишком тихо, — он делал что-то незаметное. Для других, но не для меня.
Наши с Олегом руки иногда соприкасались.
Сначала я думала, что случайно. Просто сидим рядом на узкой кровати, просто движения. Он поправлял подушку — наша руки встретились. Я тянулась за водой на тумбочку — он тоже тянулся, и наши пальцы сталкивались. Мелочи. Совпадения. Но потом я поняла: это не случайно.
Он делал это аккуратно. Очень аккуратно, чтобы никто другой не видел. Чтобы Анька и Фил, увлечённые своим разговором, не заметили.
Когда я рассказывала про свою боль, про свой страх, про то, как боялась быть чужой, он сидел неподвижно, смотрел в стену, на которой плясали тени. Но его рука лежала на покрывале, совсем близко от моей. Совсем рядом. Иногда — когда я замолкала и сжимала кулаки, чтобы не заплакать, — он чуть двигал пальцем. Просто чуть-чуть. Едва заметно. Чтобы я знала: он здесь. Он не ушёл. Он слушает.
Я не смотрела на него. Не могла. Потому что если бы я посмотрела, то, наверное, разревелась бы по-настоящему. А я не хотела плакать. Не перед всеми.
Но я чувствовала.
Его палец прижимался к моему — мизинец к мизинцу. Тепло. Лёгкое, едва заметное, как дуновение ветра. Как будто через этот маленький контакт он передавал мне что-то — силу, спокойствие, уверенность. Или просто знак: я с тобой.
Анька рассказывала что-то про свои страхи — я слышала её голос, но не разбирала слов. Фил отвечал ей — я слышала, но не понимала. Всё моё внимание было сосредоточено на этом крошечном участке кожи. Мизинце. Олеговом пальце. Тепле.
Я боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот контакт. Дышала медленно, осторожно. Сердце билось ровнее.
— Ника, — сказал он так тихо, что только я услышала.
— М? — ответила я шёпотом.
— Ты не одна.
Я подняла глаза. Он смотрел на стену, не на меня. Но его палец чуть сильнее прижался к моему.
— Знаю, — сказала я.
И в этот момент я действительно знала. Не просто верила, не просто надеялась — знала. Как знают, что солнце встанет утром. Как знают, что после зимы придёт весна.
Я не одна.
Мы сидели в тишине. Четыре человека в маленьком номере, освещённые тусклым светом ночника. За окном была ночь — тёмная, прохладная, бесконечная. Но внутри было тепло. Как будто мы зажгли маленький огонь и грелись у него, сидя в кругу.
— Завтра последний день съёмок младших, — сказал Фил, нарушая тишину.
— Послезавтра финал, — добавила Анька.
— Не напоминайте, — попросила я.
— Надо напоминать, — сказал Олег. — Чтобы не забыть.
— Как можно забыть о финале? — спросила я.
— Никак, — ответил он. — Но иногда хочется.
Он чуть подвинул руку. Теперь наши пальцы лежали рядом — мизинец к мизинцу, безымянный к безымянному. Тепло стало сильнее.
— Спокойной ночи, — сказала Анька, закрывая глаза.
— Спокойной, — ответил Фил.
— Спокойной, — сказала я.
Олег промолчал. Но его рука не убралась.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала его пальцы рядом со своими. Не держалась за руку — просто соприкасалась. Этого было достаточно.
Я закрыла глаза и улыбнулась в темноте.