8
Мы сидели и болтали обо всём.
Телевизор всё ещё работал, хотя никто уже не смотрел на экран. Там шёл какой-то старый мультик про космос — чёрно-фиолетовые звёзды, ракеты с круглыми иллюминаторами, инопланетяне с четырьмя глазами и щупальцами вместо рук. Они летали между планет, искали сокровища и попадали в глупые ситуации. Голоса у них были весёлые, с пришепетыванием, музыка — бодрая, но не громкая. Я смотрела на экран краем глаза, но не вникала. Просто свет и движение.
Мы сидели на кроватях. Я на своей, поджав под себя ноги и укутавшись в серое худи, как в кокон. Анька на своей, облокотившись на подушку и болтая ногой. Фил развалился на Анькиной кровати, положив голову на её плечо, а она не возражала. Олег сидел на краю, прямой и неподвижный, как статуя. Бутылка лимонада уже почти опустела, чипсы кончились, осталась только одна шоколадка — молочная, с орехами. Она лежала на тумбочке, и никто её не брал, потому что всем было лень тянуться.
За окном было темно. Совсем темно — не просто ночь, а глубокая, густая, как шоколадный ганаш. Луны не было видно, звёзд тоже — может, тучи закрыли, может, окна выходили не на ту сторону. Фонари внизу горели тускло-жёлтым, бросали на стены причудливые тени. Я смотрела в окно и думала о том, что где-то там, за этими огнями, спит город. А мы не спим. И это правильно.
Фил рассказывал историю. Какую-то старую, из детства, про то, как они с Олегом полезли на заброшенную стройку и нашли там чью-то сумку с инструментами. Олег сказал, что надо отнести хозяину. Фил сказал, что надо оставить себе. Они поспорили, поругались, не разговаривали целый день, а на следующий день Олег сам отнёс сумку в полицию. Владелец нашёлся, оказался старым плотником, который потерял инструменты несколько лет назад. Он дал Олегу сто рублей на мороженое. Олег купил два и один отдал Филу.
— Я до сих пор помню то мороженое, — сказал Фил. — Оно было пломбирное, в вафельном стаканчике.
— Ты всё помнишь, что связано с едой, — усмехнулась Анька.
— А что, еда — это важно.
Я слушала и улыбалась. Иногда хотелось вставить слово, рассказать что-то своё, но я не решалась. Не потому, что боялась, а потому, что знала — если начну, то не остановлюсь. А мне не хотелось быть откровенной. Не сегодня. Не с ними. Или с ними, но не сегодня. Потому что для меня ночь — это слишком откровенные рассказы. Я знала это по себе. В темноте язык развязывается сам собой, и ты говоришь то, что днём никогда бы не сказала. Поэтому я в основном сидела и слушала их.
Анька говорила громче всех. Она вообще была громкой — даже когда шептала, это был громкий шёпот. Сейчас она рассказывала, как в прошлом году на сборах они с девчонками устроили ночной кинотеатр в номере, пришли мальчишки, и всех их чуть не выгнали из гостиницы. Фил сказал, что помнит, потому что его тоже чуть не выгнали, хотя он ничего не делал, просто сидел и смотрел.
— Ты тоже смотрел? — спросила Анька с подозрением.
— Кино.
— Какое?
— «Гарри Поттера».
— Врёшь. Ты «Гарри Поттера» не смотрел никогда.
— Смотрел. Первую серию. Потом уснул.
Анька закатила глаза. Фил ухмыльнулся.
Олег молчал. Он всегда молчал, но сегодня его молчание было каким-то другим — не отстранённым, а внимательным. Я чувствовала, что он слушает каждое слово, даже когда смотрит в окно или в пол. Он не улыбался, но его лицо было мягче обычного. Может, это ночь так действовала. Или усталость. Или просто то, что мы все были вместе.
— Ника, — вдруг сказал он.
Я вздрогнула — он редко называл меня по имени.
— М?
— А ты любишь ночные разговоры?
Вопрос застал меня врасплох. Я не знала, что ответить. Правда была в том, что я не любила их. Потому что они заставляли меня раскрываться. Потому что я не умела врать ночью. Потому что в темноте все мои стены падали, и я оставалась голой перед теми, кто сидел рядом.
— Не очень, — сказала я. — Ночи — они слишком откровенные.
— Это плохо? — спросил Фил.
— Для меня — да. Я не хочу раскрывать все карты и всё, что у меня в голове.
— От комплексов до слишком откровенных секретов?
— Типа того.
Анька посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах не было любопытства — только понимание. Она знала, о чём я говорю. Потому что, наверное, сама чувствовала то же самое.
— Ника, — сказала она тихо. — Ты никому не обязана ничего рассказывать. Мы просто сидим. Если хочешь молчать — молчи.
— Я и молчу, — улыбнулась я.
— Вот и молчи дальше. Мы сами поговорим.
И они говорили. О том, кто как прошёл отборочный, о том, какие были ошибки, какие препятствия самые сложные. Фил жаловался на кольца — они ему никогда не давались. Анька говорила, что боится трубохода — узко, душно, не продохнуть. Олег молчал, но когда его спросили про самые сложные препятствия, он сказал: «Все сложные. Просто к одним привыкаешь, к другим — нет».
Я слушала их и чувствовала себя частью чего-то большего. Не важно, что у меня нет общих детских воспоминаний. Не важно, что я переехала всего год назад. Не важно, что я молчу, а они говорят. Я здесь. Я с ними. И это главное.
— А ты, Ника? — спросил Фил. — Что у тебя самое сложное было?
Я подумала.
— Наверное, противоход. Я его боюсь.
— Почему?
— Там надо быстро думать. И быстро бежать. А у меня мозги иногда отключаются на финише.
— У всех отключаются, — сказал Фил. — Это нормально.
— Нормально — это когда не отключаются, — возразила Анька.
— Нет, нормально — это когда ты всё равно доходишь. Даже с отключёнными мозгами.
Они начали спорить. Я слушала и улыбалась. Их голоса сливались в один — весёлый, живой, настоящий. Я смотрела на них и думала: они выросли вместе. Они знают друг друга с пелёнок. У них тысячи общих воспоминаний. А я пришла всего год назад. Но сейчас, в этот момент, я не чувствовала себя чужой. Я чувствовала себя своей.
И всё равно я не говорила. Потому что для меня ночь — это слишком откровенно. Слишком много всего вылезает наружу — от комплексов до секретов, которые я никому не рассказывала. Даже Стасу. Даже себе иногда.
Мои комплексы — это целый чемодан без ручки. Я боялась, что недостаточно сильная. Что недостаточно быстрая. Что недостаточно гибкая. Что я хуже всех. Что Стас смотрит на меня и думает: «Зря я в неё поверил». Что тренеры жалеют, что взяли меня в команду. Что я никогда не стану настоящим спортсменом, потому что у меня нет того стержня, как у Олега. Нет той лёгкости, как у Аньки. Нет той харизмы, как у Фила. Я просто Ника. Такая, какая есть. И этого, наверное, недостаточно.
А секреты — это ещё глубже. Про то, как я плакала по ночам в первый месяц после переезда. Как боялась выходить на улицу. Как хотела всё бросить и вернуться туда, откуда приехала. Как не верила, что меня примут. Как боялась даже посмотреть в сторону Олега, потому что он казался мне слишком сильным и слишком далёким. Как прятала бинт под рукавом и боялась, что кто-то заметит. Как боялась, что Стас разочаруется во мне. Как иногда, когда никто не видит, я смотрела на свои руки и думала: «Ты не справишься. Ты никогда не справишься».
Всё это лежало внутри. Тяжёлое, липкое, неудобное. Я не хотела это вытаскивать. Не сейчас. Может, когда-нибудь потом, когда мы будем сидеть вот так же, в темноте, и телевизор будет показывать глупые мультики. Но не сегодня.
— Ника, ты уснула? — спросила Анька.
— Нет, — ответила я. — Просто слушаю.
— Ты всегда слушаешь.
— Мне нравится.
— Правда?
— Правда. Вы интересно говорите.
Фил усмехнулся.
— Мы говорим о фигне, — сказал он.
— Мне нравится фигня.
— Тогда мы будем говорить фигню дальше.
И они продолжили. Фил рассказывал, как однажды на сборах кто-то подложил ему в рюкзак живую лягушку. Анька сказала, что это был Олег. Олег сказал, что нет. Фил сказал, что всё равно. Лягушка выпрыгнула из рюкзака и запрыгнула в тарелку с супом тренеру. Тренер рассердился, всех наказали, и они бегали кросс на два часа дольше обычного.
— Не жалею, — сказал Олег.
— Ты же говорил, что это не ты, — удивилась Анька.
— Я и не говорил, что я. Но если бы это был я — не жалел бы.
Мы засмеялись. Даже я. Тихий смех вырвался сам собой, и я не стала его прятать. Смеяться тоже было откровением, но оно было лёгким, не тяжёлым, как слова.
Время шло. Я смотрела на часы — стрелки ползли медленно, но верно. Половина второго, час, половина третьего. Мы уже не смотрели мультик — он давно закончился, шла какая-то ночная передача про дикую природу. Там показывали сонных ленивцев, которые висели на ветках и почти не двигались. Фил сказал: «Это я утром». Анька сказала: «Нет, это я». Я посмотрела на Олега. Он сидел с каменным лицом, но я знала — внутри он улыбается.
— Ладно, — сказал Фил, потягиваясь и зевая. — Нам пора.
— Да, уже поздно, — согласилась Анька.
Олег встал. Фил поднялся следом. Они подошли к двери, надели обувь — Фил свои старые шлёпанцы, Олег кроссовки, которые так и не снял за весь вечер.
— До завтра, — сказал Фил.
— До завтра, — ответила я.
— Сладких снов, — добавила Анька.
Олег молча кивнул. Но перед тем как выйти, он задержался на секунду, посмотрел на меня и тихо сказал:
— Ника. Если захочешь рассказать — мы послушаем. Не захочешь — тоже нормально.
И вышел.
Дверь закрылась. В комнате стало тихо. Только телевизор бормотал что-то про сонных ленивцев. Анька выключила его, и стало совсем темно.
— Ника, — сказала Анька в темноте.
— М?
— Ты молодец.
— За что?
— За то, что молчишь, когда не хочешь говорить. Это тоже сила.
Я не ответила. Просто улыбнулась в темноте и закрыла глаза.
В голове крутились их голоса. Истории из детства, споры, смех. Я не участвовала в них, но чувствовала себя частью. Может, это и есть дружба — когда тебе не обязательно говорить. Достаточно просто быть рядом.
Я повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и провалилась в сон — без снов, без страхов, без полосы. Только тишина и тепло.
Утро было прохладным.
Я проснулась от того, что кто-то громко хлопнул дверью в коридоре. Звук был резким, как выстрел, и я подскочила на кровати, не понимая, где нахожусь. Потолок был чужим — белый, с маленькой трещиной в углу, похожей на молнию. Свет за окном был чужим — серым, майским, с лёгкой дымкой, как будто ночь ещё не до конца отпустила город. Кровать была слишком узкой, одеяло слишком тонким, и подушка пахла не домом, а чужим стиральным порошком — резким, цветочным, каким-то ненастоящим. Я села, потёрла глаза и посмотрела на часы. Семь утра. Спала я часа три, не больше, но почему-то не чувствовала усталости. Вместо этого — странное напряжение, как будто внутри кто-то натянул струну. Она звенела, вибрировала, и я чувствовала её каждой клеткой тела.
За окном было серо. Небо висело низко, облака — тяжёлые, свинцовые, будто собирался дождь. Но дождя не было. Была только тихая, спокойная прохлада, которая забиралась под одеяло и заставляла ёжиться. Я поёжилась, натянула одеяло до подбородка, но вставать всё равно пришлось. Анька уже не спала — она сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Её лицо было бледным, волосы спутаны, на щеке отпечаток от подушки — красная полоска, как будто кто-то провёл пальцем.
Съёмки были поставлены ближе к вечеру. Нам сказали ещё вчера — полуфинал начнётся только в пять, потому что сначала снимают другие возрастные группы. Это означало, что у нас был целый день впереди. Целый день, чтобы думать, волноваться и ждать. Я не любила ждать. Я любила, когда всё происходит сразу — быстро, чётко, без пауз. А паузы убивали. В паузах ты начинал думать, а думать было не о чем хорошем.
Весь день я ходила как на иголках.
Мы спустились на завтрак. Лифт ехал медленно, останавливаясь на каждом этаже, хотя никто не заходил. Я смотрела на кнопки, на тусклый свет, на своё отражение в зеркале — бледное, с кругами под глазами. Анька стояла рядом и молчала. В столовой было почти пусто — большинство участников либо уже позавтракали, либо ещё спали. Несколько человек сидели за дальними столами, ковырялись в тарелках, смотрели в телефоны. Запах каши и кофе висел в воздухе тяжёлым одеялом.
Мы сели за наш обычный столик в углу. Фил и Олег уже были там. Фил сидел, положив голову на сложенные руки, и клевал носом — глаза закрыты, дыхание ровное. Он почти спал. Олег сидел рядом, прямой как струна, и пил чай — маленькими глотками, глядя в окно. Его лицо было спокойным, но я знала — внутри он такой же, как я.
Мы с Анькой сели напротив. Сегодня мы с Анькой оделись как инь и янь.
Это вышло случайно. Я достала из сумки белую скимс футболку — мягкую, чуть облегающую, с длинными рукавами, которые хорошо скрывали бинт на запястье. Белые спортивные штаны я взяла с собой просто так, на всякий случай, и вчера они лежали на дне сумки, никому не нужные. Но сегодня, когда я открыла сумку, рука сама потянулась к ним. Анька, когда увидела меня, округлила глаза и сказала: «А я сегодня в чёрном». И мы засмеялись. Потому что это было похоже на судьбу. Две подруги — чёрная и белая, свет и тень, день и ночь. Инь и янь.
Она была в чёрной скимс футболке — такой же мягкой, облегающей, с длинными рукавами. И в чёрных спортивных штанах, которые делали её ноги бесконечно длинными. Чёрный цвет делал её строже, старше, серьёзнее. Она выглядела как воин — собранная, готовая к бою. А белый делал меня светлее, прозрачнее. Я чувствовала себя в нём уязвимой, но какой-то чистой. Мы сидели рядом — чёрное и белое, инь и янь. Две половинки одного целого. Две стороны одной медали.
— Вы сговорились? — спросил Фил, поднимая голову и щурясь на нас заспанными глазами.
— Нет, — ответила Анька, поправляя воротник. — Судьба.
— Или хороший вкус.
— И то, и то.
Я улыбнулась. Фил зевнул, потянулся и взял свою кружку. Чай уже остыл — он сделал глоток, поморщился и отставил её в сторону.
На завтрак давали овсянку.
Тарелки были маленькими, белыми, с синей каёмочкой — как в детском саду, подумала я. Овсянка была жидковатой, с комочками — такими, от которых хочется выковыривать их ложкой и откладывать на край. Сверху положили маленький кусочек масла, который быстро растаял и растёкся золотистой лужицей. Рядом стоял стакан с компотом — тёмно-вишнёвым, сладким, с парой ягод на дне. И маленькая булочка с маком, посыпанная сахарной пудрой, которая уже впиталась в тесто и оставила только бледные разводы.
Я смотрела на эту овсянку и не могла сделать первый глоток. Ложка застыла в руке. Я смотрела на кашу, на комочки, на масляную лужу, и внутри всё сжималось. Комок стоял в горле — твёрдый, как камень. Не потому, что еда была невкусной. Просто нервы.
— Ника, ешь, — сказал Олег, не глядя на меня.
— Не хочется, — ответила я.
— Надо, — сказал он спокойно, как будто говорил о погоде или о времени.
— Знаю, — я вздохнула.
Я взяла ложку, зачерпнула маленькую порцию, поднесла ко рту. Овсянка была тёплой, почти горячей, с привкусом масла и чуть-чуть сахара. Я прожевала, проглотила. Она сползала по пищеводу как-то тяжело, нехотя. Сделала ещё один глоток. Потом ещё. Заставила себя съесть половину. Остальное отодвинула.
Анька ела рядом. Она тоже не хотела, но заставляла себя — методично, ложка за ложкой, как будто это было упражнение. Её лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты. Фил доедал свою порцию и уже ковырялся в чужой тарелке, которую кто-то оставил на соседнем стуле. Кто-то из участников положил её и ушёл, а Фил решил, что грех пропадать такому добру. Олег пил чай — медленно, спокойно, как будто у него впереди был не полуфинал, а обычный тренировочный день. Но я знала — он тоже волнуется. Я видела это по тому, как его пальцы сжимали кружку чуть сильнее обычного.
— Вы волнуетесь? — спросила я.
— Нет, — ответил Олег.
— Врёшь.
— Немного, — поправился он.
Фил поднял голову от чужой тарелки:
— Я очень. Очень-очень. Так, что у меня живот болит.
— Это от жадности, — сказала Анька, кивнув на его тарелку. — Ты съел три порции.
— Это от нервов. Нервы заедаю.
— А заедать нервы овсянкой — это извращение.
— Я человек сложный.
Мы замолчали. Я смотрела в окно. На улице было серо, но не мрачно — какое-то спокойное, тихое утро. Облака висели неподвижно, как приклеенные. Где-то далеко лаяла собака — три раза, коротко, и замолкла. Где-то проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Обычные звуки обычного дня. Только для нас этот день был необычным.
После завтрака мы поднялись в номер. Лифт снова ехал медленно, останавливаясь на каждом этаже. Я смотрела на кнопки, на тусклый свет, на потёртый пол. Анька стояла рядом и рассматривала своё отражение в стальной двери.
В номере было прохладно — окно осталось открытым с вечера, и утренний воздух успел выстудить комнату. Я закрыла окно, села на кровать. Мультики смотреть не хотелось — и так пересмотрели всё, что можно, за эти дни. Разговаривать — тоже. Мы просто сидели на кроватях, каждая в своих мыслях. Анька листала телефон, но я видела, что она не читает — просто водила пальцем по экрану, открывала и закрывала одни и те же приложения. Я смотрела в стену. Белую, гладкую, с маленькой трещиной в углу, похожей на ту, что на потолке.
Время шло. Медленно. Очень медленно.
Каждая минута тянулась как час. Я смотрела на часы, и казалось, что стрелки не двигаются. Пять минут прошло — а мне казалось, что прошла вечность. Десять — и я готова была кричать. Я вставала, ходила по комнате, садилась обратно. Поправляла подушку, снова садилась. Вставала, подходила к окну, смотрела на серое небо. Возвращалась. Снова садилась. Не находила себе места.
— Ника, перестань мельтешить, — сказала Анька, не отрывая взгляда от телефона.
— Не могу, — я села на кровать и тут же встала. — Я как на иголках.
— Все мы как на иголках. Но ты мельтешишь громче всех.
Я вздохнула и села на кровать, поджав под себя ноги. Белые штаны мялись при каждом движении, но мне было всё равно. Я сжала руки в замок — левую поверх правой, чтобы не дёргались. Пальцы были холодными, как лёд. Я потёрла их друг о друга — не помогло.
— Ты боишься? — спросила Анька.
— Очень, — честно ответила я. — Больше, чем вчера. Больше, чем на отборочном.
— Я тоже, — сказала Анька. — Вчера я хотя бы знала, что будет. А сегодня — нет. Полуфинал. Другие препятствия. Другие участники.
— Мы их не знаем.
— Мы никого не знаем. Только себя.
Я посмотрела на неё. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Её лицо было спокойным, но я знала — внутри она такая же, как я.
— А ты веришь, что мы сможем? — спросила я.
— Должны, — ответила Анька.
— Это не ответ.
— Лучшего у меня нет.
Я кивнула. Может, она была права. Иногда не надо верить. Иногда надо просто делать. Просто встать на старт и побежать. А вера придёт потом.
В какой-то момент — я уже потеряла счёт времени — в дверь постучали. Я встала, подошла, открыла. На пороге стоял Фил. Его лицо было бледным, волосы торчали в разные стороны, как будто он всё утро взъерошивал их руками.
— У вас есть что-нибудь поесть? — спросил он.
— Ты только что завтракал, — напомнила я.
— Это было три часа назад. Я уже голодный.
Я вздохнула, нашла в сумке пачку печенья — ту самую, квадратную, в жёлтой упаковке, которую Стас купил мне в дорогу. Фил взял, поблагодарил, но не ушёл. Он зашёл в комнату, сел на стул — единственный стул в номере, у окна, — и начал жевать печенье, громко хрустя.
— Ты не в себе? — спросила Анька, не открывая глаз.
— В себе, — ответил Фил с набитым ртом. — Просто голодный.
— Ты всегда голодный.
— Это моё проклятье. — Он откусил ещё кусок. — И моё проклятье ещё и в том, что я не могу усидеть на месте.
— Ты пришёл ко мне жаловаться?
— Я пришёл к вам жаловаться. Это разные вещи.
Я посмотрела на него. Он тоже нервничал — я видела это по тому, как быстро он жевал, как постукивал пальцами по колену, как откусывал печенье слишком большими кусками. Но он старался не показывать. Шутил, улыбался, делал вид, что всё нормально. Я знала эту маску — я сама её носила.
— Фил, — сказала я.
— М?
— Ты боишься?
Он перестал жевать. Посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными — я редко видела его таким.
— Как никогда, — сказал он.
— И что ты делаешь?
— Ем.
Мы засмеялись. Даже Олег, который стоял в дверях — он пришёл вместе с Филом, но остался в коридоре, прислонившись к косяку, — чуть заметно улыбнулся. Краем губ, уголком глаза, но я заметила.
— Заходи, — сказала я.
— Не хочу мешать, — ответил он.
— Ты не мешаешь. Ты часть команды.
Олег вошёл. Он ступал бесшумно, как кошка, и я не слышала его шагов. Он сел на край кровати, прямой и неподвижный, как статуя. Положил руки на колени. Выпрямил спину. Его лицо было спокойным, но я видела, как он сжимает и разжимает пальцы — ритмично, как будто что-то считал. Он тоже нервничал. Просто не показывал. Или показывал, но так, что заметить мог только тот, кто сам умел прятать свои чувства.
Мы сидели вчетвером в маленьком номере. Говорили о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, кто что будет делать после соревнований. Фил хотел спать три дня подряд. Анька — съесть торт. Олег сказал: «Пока не знаю». Я сказала: «Позвоню Стасу». Мы не говорили о полуфинале. Не говорили о полосе. Не говорили о победе. Просто болтали, чтобы скоротать время.
Время шло. Медленно, но шло.
Я смотрела на часы. Десять утра. Одиннадцать. Двенадцать. Солнце за окном поднялось выше, облака чуть рассеялись, и в комнату заглянул робкий луч света. Он упал на пол, на серый ковролин, и осветил маленький квадрат. Я смотрела на этот квадрат и думала, что когда-нибудь — не сегодня, а когда-нибудь потом — я буду вспоминать этот день. Как мы сидели в маленьком номере, ели печенье, ждали вечера и боялись. Как Анька смотрела в окно, а Фил жевал без остановки, а Олег сидел неподвижно. Как я была в белом, а она в чёрном. Как мы были инь и янь.
Анька встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу. Её чёрная футболка была немного велика и сползала с плеча. Она поправила её, но она снова сползла.
— А помнишь, — сказала она, не оборачиваясь, — как мы в прошлом году перед съёмками гуляли по городу и нашли тот маленький парк?
— Помню, — ответил Фил. — Там были качели.
— И мы качались как маленькие, — добавила Анька.
— А Олег стоял и смотрел.
— Олег всегда стоял и смотрел.
Олег не ответил. Но я заметила, что его лицо стало чуть мягче — уголки губ чуть приподнялись, глаза чуть сузились. Может, он тоже вспоминал тот парк. Или просто грелся в лучах нашего разговора.
— Давайте съездим куда-нибудь после соревнований, — предложил Фил. — Куда угодно. Лишь бы не в зал.
— В кино? — сказала Анька.
— В кино. Или в парк. Или просто погулять.
— С Яриком, — добавил Олег.
— С Яриком обязательно, — согласился Фил. — Он будет кричать на весь зал и махать плакатом.
— Он уже нарисовал новый, — сказал Олег. — Сказал по телефону. Там блёстки и надпись «ПОБЕДА».
— Он её на всех написал? — спросила я.
— На всех, — ответил Олег. — Даже на себя.
Я улыбнулась. Представила Ярика в оранжевой футболке, который стоит в зрительном зале, держит плакат выше головы и кричит «Ника, давай!». И от этого стало легче. Почти не страшно.
К вечеру мы переоделись. Я поправила белую футболку — одёрнула, разгладила складки на животе. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Анька завязала хвост — высокий, тугой, как на тренировках. Фил размял шею — покрутил головой, хрустнул позвонками. Олег стоял у стены и смотрел в окно. На улице уже темнело, и фонари зажглись жёлтым светом.
— Пора, — сказал кто-то.
И мы пошли.