5
Супер Ниндзя Дети близилось очень быстро.
Дни летели один за другим, как страницы в блокноте, который перелистывает ветер. Май закончился, наступил июнь, и солнце стало ещё ярче, ещё жарче. Мы тренировались каждый день — в зале, на улице, дома на балконах. Я заматывала запястье бинтом каждое утро и снимала только перед сном. Колено ныло, но я не хромала. Я делала вид, что всё хорошо. Стас звонил каждый вечер, я держала телефон опухшей рукой и улыбалась. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает.
И вот наступил тот день, когда нужно было лететь.
За неделю до начала мы собрали сумки. Я долго смотрела на свою экипировку — форму, бинты, скакалку, наушники. Всё это лежало на кровати, и мне казалось, что вещей слишком много, но я знала — в последний момент что-нибудь да забудешь. Я сложила всё аккуратно, по несколько раз проверила.
В аэропорту мы встретились все вместе. Анька приехала с мамой, которая обнимала её так крепко, будто провожала на войну. Фил пришёл с огромным рюкзаком и наушниками на шее, жевал какую-то жвачку и строил из себя бывалого путешественника. Олег приехал один — с маленькой спортивной сумкой и вечным своим спокойствием. Он стоял чуть в стороне и смотрел на взлётную полосу.
— Волнуешься? — спросила я, подходя к нему.
— Нет, — ответил он. И после паузы добавил: — Немного.
Я улыбнулась. Олег и слово «немного» — это было уже признание.
Полёт был недолгим — часа два, не больше. Я сидела у окна, смотрела на облака и думала о том, как быстро пролетел этот год. Ещё недавно было лето, потом осень, потом зима с её короткими днями и тренировками в темноте. А теперь снова лето. И мы летим на соревнования.
В гостиницу мы заселились быстро. На ресепшене нас встретила приветливая девушка, раздала ключи и объяснила, где завтрак, где тренажёрка, где выход к трансферу на съёмочную площадку.
Мы с Анькой были в одном номере.
Номер оказался небольшим, но уютным — две кровати, большое окно, маленький балкон. На стене висела картина с морем, хотя моря рядом не было. Анька сразу же плюхнулась на кровать и закричала:
— Ника, тут мягко! Я буду спать до обеда!
— Мы завтра встаём в шесть, — напомнила я.
— До завтрака, — поправила она. — До обеда спать — это после соревнований.
Мы распаковали вещи. Анька разложила всё на своей кровати — форму, запасную форму, ещё одну запасную форму — я насчитала четыре комплекта. Она объяснила: «А вдруг первая промокнет, а вторая порвётся, а третью я потеряю». Я не стала спорить. У неё была своя система.
Фил с Олегом были в другом номере — двумя этажами выше. Фил сразу написал в чат: «Ребят, у нас вид на парковку. Красота». Олег добавил: «Зато тихо». Анька ответила: «Вы не завидуйте, мы тут с Никой почти как в спа». Я скинула смайлик и улыбнулась.
Ярик остался в Реутове с родителями.
Я представила его — сидит дома, наверное, смотрит мультики и спрашивает у мамы, когда Олег вернётся. Он очень хотел лететь с нами, но в правилах было написано, что участники едут без младших братьев. Ярик обижался три дня, а потом забыл и начал собирать Олегу какую-то сумку «на удачу». Говорят, он положил туда маленького плюшевого хомяка и записку, где кривыми буквами было написано: «Алег ты самы сильны».
Олег эту сумку взял. Я видела.
Потом Ярик тоже приедет — с родителями. Они обещали быть в день соревнований, чтобы поддержать Олега. А заодно и всех нас, наверное. Ярик даже пообещал сделать плакат. Я не сомневалась, что он его сделает — яркий, с блёстками и, скорее всего, с ошибками. И это будет самый лучший плакат.
Вечером мы собрались все вместе в номере у девчонок. Сидели на кроватях, перебирали экипировку, обсуждали полосу — кто что видел по видео, кто что слышал от прошлогодних участников. Олег сидел на полу, прислонившись к стене, и почти не говорил. Но он слушал.
— Завтра с утра едем на площадку, — сказал Фил. — Посмотреть, пощупать.
— У нас будет одна тренировка перед стартом, — добавила Анька. — И всё.
— Достаточно, — сказал Олег.
Все замолчали. Потому что он был прав. Мы готовились год. Одна тренировка — это просто последняя проверка. Всё остальное мы уже сделали.
Я посмотрела на свою руку. Бинт скрывался под рукавом. Анька не знала, Фил не знал. Олег знал — я была в этом почти уверена. Но он молчал.
Поздно вечером, когда все разошлись, я вышла на балкон. Город внизу светился огнями — не как Москва, но тоже красиво. В небе было видно несколько звёзд. Я подумала о Ярике, который спит сейчас в своей кроватке, наверное, раскинув руки и ноги. О том, как он приедет и будет кричать «Ника, давай, ты можешь!». И рука сразу перестанет болеть. Или сделает вид.
Я достала телефон. В чате было сообщение от Олега. Одно слово: «Спокойной».
Я написала: «Спокойной. Завтра важный день».
Он поставил плюс.
Я убрала телефон, легла на кровать и долго смотрела в потолок. Рядом уже сопела Анька — уснула, даже не дождавшись, когда я выключу свет. Я улыбнулась и закрыла глаза.
Завтра мы увидим полосу. Послезавтра — старт. А потом всё решится.
Но что бы ни случилось, я знала: я сделала всё, что могла. И даже чуть больше.
Поздно ночью к нам в дверь постучались.
Я уже почти спала — провалилась в ту сладкую полудрёму, когда ты ещё слышишь, что происходит вокруг, но тело уже тяжёлое и не хочется шевелиться. Анька сопела на соседней кровати, раскинувшись так, будто собиралась обнять всю кровать целиком. Одеяло сползло на пол, но она не просыпалась.
Стук повторился. Три коротких удара — уверенных, но приглушённых, будто стучали не кулаком, а мягкой частью ладони.
Я села, протирая глаза. Настольные часы светились зелёными цифрами — почти час ночи. Анька что-то пробормотала, перевернулась на другой бок и затихла.
Я надела тапочки с зайчиками.
Они лежали у кровати, пушистые и мягкие, с длинными розовыми ушами, которые когда-то заставили Стаса сказать: «Ты серьёзно?» А потом он же их и подарил на Новый год. «Чтобы дома было уютно», — сказал он тогда. В гостинице пол был холодный, кафельный, и зайчики грели не хуже второго одеяла.
Потом я пошла к двери.
Идти было недалеко — номер маленький, пять шагов от кровати до входа. Но эти пять шагов в темноте казались длиннее. Я нащупала ручку, глубоко вздохнула и приоткрыла дверь.
Я открыла дверь, оставив один глаз в щёлку.
Так спокойнее. Мало ли кто там — может, администратор с проверкой, или кто-то перепутал номер, или вообще что-то страшное. Но щёлка была маленькой, и сначала я ничего не увидела, только яркий свет из коридора, который ударил в глаз и заставил зажмуриться.
Анька проснулась от этого света — или от того, что холодный воздух потянул из коридора. Я почувствовала, как кровать скрипнула, потом шаги, и вот она уже стояла за моей спиной.
Анька выглянула из-за моего плеча.
Её дыхание щекотало шею — тёплое, сонное, чуть встревоженное. Она опёрлась подбородком мне на плечо и уставилась в щёлку.
В коридоре было ярко. Слишком ярко для часа ночи. Люминесцентные лампы под потолком заливали всё белым светом, без теней, без мягкости. И в этом свете стояли они.
Мальчики.
Фил и Олег, оба в пижамах, оба босиком — я заметила, потому что Олег шевелил пальцами на холодном полу, но не уходил. У Фила в руке был телефон. Он снимал. Красная точка горела в темноте коридора, и Фил ухмылялся так широко, что было видно все зубы.
В другой руке у него были шоколадки. Три штуки — в ярких обёртках, блестящих под лампами. Молочная, белая, с орехами. У Олега в руках тоже были шоколадки. Две. Он держал их как-то неловко, будто прятал, но я уже всё видела.
— Вы чего? — спросила я шёпотом. — Который час?
— Праздник, — так же шёпотом ответил Фил и повёл телефоном, снимая меня и Аньку в одной кадре.
— Какой праздник? — спросила Анька из-за моего плеча. Голос у неё был хриплый и немного испуганный.
Фил опустил телефон на секунду, улыбнулся и сказал:
— Просто так вам.
Просто так.
Эти два слова прозвучали так неожиданно, что я не нашлась, что ответить. Просто так. Не день рождения, не победа, не повод. Просто потому что они проснулись среди ночи и решили принести нам шоколад.
Олег за спиной Фила ничего не сказал. Просто стоял и ждал. В одной руке шоколадки, другая — в кармане пижамных штанов. Выглядел он так, будто его заставили прийти. Но я знала — если бы Олег не хотел, его бы никто не заставил.
Анька молчала. Я молчала. Потом мы переглянулись, и я открыла дверь шире.
Они вошли почти бесшумно — только Фил что-то прошептал в телефон («Операция "шоколад" — успех»), а Олег закрыл за собой дверь, и коридорный свет исчез. Снова стало темно. Только щель под дверью отливала жёлтым.
Мы расселись кто куда. Я на свою кровать, поджав ноги в зайцах. Анька на свою, натянув одеяло на плечи. Фил устроился в кресле у окна, положив телефон на подлокотник. Олег остался стоять у стены, прислонившись спиной к шкафу. Шоколадки он выложил на тумбочку — четыре штуки, разноцветные, как маленькие подарки.
— Мы решили, что вам нужно сладкое, — сказал Фил, понизив голос до шёпота. — Перед соревнованиями.
— Тренеры сказали не есть сладкое, — напомнила Анька.
— А мы и не едим. Мы отдаём.
— Это одно и то же.
— Нет. Это благотворительность.
Я взяла белую шоколадку. Обёртка хрустнула — громко, слишком громко для полуночной тишины. Я отломила кусочек, положила в рот. Сладко. Мягко. Тает на языке. И почему-то сразу стало легче. И рука перестала ныть, и колено — будто бы на секунду всё отпустило.
— Ника счастлива, — констатировал Фил. — Зайчики или шоколад?
— И то, и то, — ответила я, жуя.
Олег вдруг тихо сказал:
— Ешьте. Завтра тяжело будет.
Мы все посмотрели на него. Потому что Олег редко говорил такие вещи. Он вообще редко говорил что-то про чувства.
— Ты тоже ешь, — сказала я ему.
Олег покачал головой.
— Я не люблю сладкое.
— Врёшь, — сказал Фил. — Я видел, как ты печенье Стасово воровал.
— Стас сам дал.
— Ну вот видишь.
Олег ничего не ответил, но я заметила, как он сунул руку в карман и достал оттуда шоколадку — маленькую, молочную. Спрятал обратно. Я не стала спрашивать.
Мы сидели в темноте и ели шоколад. Перешёптывались. Фил рассказывал, как они крались по коридору и прятались за углом, когда мимо прошла какая-то женщина с собакой. Олег уточнил, что собака была маленькая и не лаяла.
— А если бы залаяла? — спросила Анька.
— Тогда мы убежали бы, — серьёзно ответил Олег.
— И шоколад бросили?
— Нет. Шоколад мы бы унесли.
Я засмеялась и сразу прикрыла рот рукой — вдруг кто-то услышит. Анька захихикала в подушку. Фил схватил телефон и начал снимать нас снова, но я закрыла лицо зайцем. Тапком.
— Не снимай, — прошептала я. — У меня волосы спутаны.
— Это история, — возразил Фил. — Ты должна быть в истории.
— Я хочу быть в истории с причёской.
— Будешь.
Он всё равно снял. Потом обещал удалить, но я ему не поверила. Фил никогда не удалял то, что снимал. Он говорил: «Вдруг пригодится для документалки».
Через полчаса они ушли. Фил забрал телефон, шоколадки — только наполовину съеденные. Олег выскользнул за дверь, как тень. И только тогда, когда дверь закрылась, я вспомнила, что не спросила, почему они пришли именно сейчас. Почему среди ночи.
Но, наверное, потому что просто так. Это самое правильное объяснение — когда нет объяснения.
Я легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. На тумбочке осталась одна шоколадка — та самая, белая, которую я не доела. Я потрогала её пальцами, обёртка шуршала.
— Оставь на завтра, — сказала Анька сонным голосом.
— Оставлю, — ответила я.
Я улыбнулась в темноте. Тапочки с зайчиками валялись на полу, уши торчали в разные стороны. Я подумала, что завтра надену их снова. И съем шоколадку. И выйду на старт.
И всё будет хорошо.
Утром мы с Анькой проснулись от стука в дверь.
Стук был громкий, настойчивый, такой, от которого невозможно спрятаться даже под одеялом. Сначала я подумала — показалось. Потом стук повторился. Три удара. Коротких. Командных. Я открыла глаза и долго смотрела в потолок, вспоминая, где я. Белый потолок. Люстра с одним перегоревшим рожком. Шторы, которые не закрывались до конца, и в щель пробивался утренний свет. Гостиница. Съёмки. Завтра наш выход.
Анька рядом заворочалась, натянула одеяло на голову, что-то пробормотала неразборчивое — то ли проклятие, то ли молитву.
Стук повторился.
— Иди ты, — промычала она из-под одеяла.
— Сама иди, — ответила я, но уже спустила ноги с кровати.
Пол был холодным. Я пошевелила пальцами, привыкая, потом нашла тапки — обычные, дорожные, без зайчиков, потому что зайчики остались дома. Я надела их, поправила футболку, которая за ночь задралась до самого живота, и побрела к двери. Волосы лезли в глаза, я сдула их с лица и приоткрыла дверь.
За дверью стояли Стас и Юра.
Стас — в своей обычной серой толстовке, с кружкой кофе в руке. От кофе шёл пар, и я почувствовала запах — горьковатый, бодрящий. Юра — в спортивном костюме, кепка надвинута на глаза. Оба выглядели так, будто уже час как проснулись, размялись, выпили по стакану воды и теперь ждали, когда мы соизволим появиться.
— На завтрак идите, — сказал Юра. Без «доброе утро», без «как спалось». Просто факт.
— Ладно, — ответила я и закрыла дверь.
Прислонилась к ней лбом. Закрыла глаза. Внутри всё ещё спало — тяжёлое, вязкое, не хотело просыпаться.
— Вставай, — сказала я Аньке.
— Я не встану, — ответила она. — Я умерла. Похороните меня в этой кровати.
— Там еда.
— Я не хочу еду. Я хочу спать.
— Там йогурт. С персиком.
Анька села мгновенно. Глаза ещё закрыты, но она уже шарила рукой по тумбочке в поисках резинки для волос. Йогурт с персиком был её слабостью. Она брала его с собой из дома, пять штук, и очень переживала, что их не хватит на все дни.
Мы оделись молча. Сонно. Двигались как заводные куклы — руки сами находили вещи, ноги сами вели в ванную. Я умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Под глазами круги. Волосы торчат. Я собрала их в тугой хвост, несколько раз перетянула резинкой — чтобы ни один волосок не выбивался.
Анька вышла из ванной, уже в чёрных велосипедках. Я надела такие же. Потом белые футболки — свободные, мягкие, с длинным рукавом. Я проверила, не видно ли бинта. Не видно.
Мы с Аней были в парном: чёрные велосипедки и белые футболки.
Я посмотрела на нас в зеркало на двери шкафа. Анька завязала низкий хвост, я — высокий. Но в остальном — одинаковые. Как отражения. Как две половинки.
— Идём? — спросила я.
— Идём, — ответила она и зевнула.
Мы не волновались внешне. Шли по коридору медленно, не спеша. Анька поправила мне воротник — он загнулся внутрь. Я одёрнула её футболку, которая выбилась из велосипедок сзади. Мелочи. Но в этих мелочах было что-то родное.
Только внутри всё дрожало.
Я чувствовала это в груди — где-то под рёбрами, как маленькую птицу, которая бьётся о клетку. Рука ныла, колено ныло, но я не хромала, не морщилась, не прижимала руку к себе. Я шла ровно, смотрела прямо и даже улыбалась краем губ.
Мы взяли по каше и чаю и пошли к Олегу с Филом за стол.
В столовой было шумно. Младшие дети носились между столами, родители пытались их усадить, но это было всё равно что усмирять ветер. Съёмочная группа ходила с камерами — ловили крупные планы, снимали, как кто-то намазывает масло на тост, как кто-то зевает, как кто-то смотрит в окно пустым взглядом.
Мы лавировали между стульями с подносами в руках. Я несла две тарелки с кашей — свою и Анькину. Она несла чай — две кружки, потому что я боялась уронить. Мы двигались медленно, но уверенно, и наконец нашли их в дальнем углу.
Олег и Фил сидели у окна, за маленьким столиком на четверых. Окно выходило во двор, и там было зелено — кусты, деревья, кто-то выгуливал маленькую собачку. Фил жевал бутерброд с сыром и смотрел в телефон. Олег пил чай — просто пил, маленькими глотками, глядя в одну точку на скатерти.
— Занято? — спросила Анька, хотя свободных мест было полно.
— Садитесь, — буркнул Фил, не отрываясь от экрана.
Олег пододвинул свою кружку, освобождая место для наших тарелок. Молча. Это было похоже на него — ничего не говорить, но сделать так, чтобы тебе было удобно.
Мы расселись. Я села напротив Олега, Анька — напротив Фила. Подносы поставили на соседний стул, потому что на столе не хватало места. Каша была тёплой, но не горячей — именно такой, какую хочется есть медленно, ложка за ложкой. Я добавила туда немного сахара и размешала.
— Вы как? — спросил Фил, наконец отрываясь от телефона.
— Спали бы ещё, — честно сказала Анька. — А вы?
— А мы уже час как на ногах. Олег заставил.
— Я не заставлял, — сказал Олег.
— Ты сказал «вставай» — это заставил.
— Я сказал «пора вставать». Разница есть.
— Разницы нет, — вздохнул Фил и откусил огромный кусок бутерброда.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри медленно отпускает. Эта птица под рёбрами успокаивалась, перестала биться, просто сидела тихо. Потому что рядом были они. Не надо ничего доказывать. Не надо улыбаться. Можно просто есть кашу и слушать, как Фил спорит с Олегом о том, что считать «ранним утром».
— Сегодня младшие снимаются, — сказала я, чтобы что-то сказать.
— Знаем, — ответил Фил. — Мы уже видели их площадку. Там полоса короче.
— А наша?
— Наша нормальная. Юра говорил, такая же, как в прошлом году, но с новыми препятствиями.
Я кивнула. Новая полоса — это всегда страшно. Не знаешь, где подвох, где сюрприз. Но и интересно.
Олег молчал. Он вообще не говорил о полосе. Может, думал о своём. Может, о Ярике. Рядом с ним на стуле лежал маленький рюкзачок — Ярикин, с хомяком внутри и запиской «Алег ты самы сильны». Олег не расставался с ним.
— Ярик бы сейчас здесь орал, — сказал Фил, перехватив мой взгляд.
— Он бы уже всю столовую разнёс, — добавила Анька.
— Он бы попросил у всех шоколадку, — улыбнулась я.
— Он бы её получил, — сказал Олег тихо.
Все посмотрели на него. Потому что это было целое признание. Олег — суровый, молчаливый — знал, что его брату никто не может отказать. Даже он сам.
Мы ели медленно. Каша уже остыла, но мне нравилась такая — густая, чуть сладковатая. Я доела до конца, соскребла ложкой остатки с тарелки. Чай тоже выпила — до дна, вместе с тёплой заваркой, которая горчила, но приятно.
Анька ковырялась в своей каше, наматывала на ложку, потом снимала. Она не была голодна. Она просто сидела с нами, и это было главное.
— Пойдём на площадку? — спросил Фил, когда мы закончили.
— Зачем? — спросила Анька.
— Посмотрим на младших. Посмеёмся.
— Не смешно, когда дети падают, — сказал Олег.
— Я не над падениями. Я над тем, как они серьёзные.
Мы всё-таки пошли. Не потому что хотелось, а потому что некуда было деваться. В номере сидеть — тоскливо. В коридоре шататься — подозрительно. А на площадке — нормально. Можно стоять за ограждением, смотреть и никто тебя не тронет.
Младшие бегали по полосе. Маленькие — лет девять-десять, — но уже серьёзные, собранные. Я смотрела на них и вспоминала себя. Такая же точно: хвост торчит, коленки в синяках, в глазах — страх и восторг одновременно.
Один мальчик упал с турника — неудачно, на спину. Заплакал. Подбежали родители, тренеры. Кто-то хлопал, кто-то успокаивал. Он быстро перестал плакать, вытер лицо футболкой и полез снова.
— Молодец, — тихо сказал Олег.
Я посмотрела на него. Он не отводил глаз от мальчика. Может, думал о Ярике — каким он станет через пару лет. Может, просто вспоминал себя.
Мы стояли там почти час. Смотрели, как дети проходят полосу, падают, встают, смеются, плачут. Съёмочная группа бегала вокруг, операторы ловили крупные планы — мокрые лица, сжатые кулаки, слёзы.
— Завтра наша очередь, — сказал Фил.
— Завтра, — кивнула я.
И подумала: «Мы справимся». Мы справились с годом тренировок. С утренними пробежками, с вечерними планками на балконе, с бинтом на запястье и нытьём в колене. Справимся и с полосой.
Мы вернулись в гостиницу к обеду. Солнце уже поднялось высоко, и воздух стал тёплым — почти летним. Анька предложила посидеть во дворе. Мы нашли скамейку под деревом и расселись.
Фил тут же залез в телефон. Олег смотрел по сторонам. Анька закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Я просто сидела и смотрела на небо.
— Как думаете, что там сейчас Ярик делает? — спросил Фил неожиданно.
— Смотрит мультики, — сказала Анька.
— Ест печенье, — добавила я.
— Тренируется, — сказал Олег.
Все посмотрели на него. Он ответил спокойно:
— Он обещал подтянуться десять раз. Я ему турник во дворе показал.
— Он подтянется? — спросил Фил.
— Нет, — честно ответил Олег. — Но он будет пытаться.
Я улыбнулась. Представила Ярика — маленького, в оранжевой футболке, висящего на турнике, болтающего ногами в воздухе, но не сдающегося. Такой же, как мы. Упрямый. Никогда не сдаётся.
— Приедет завтра, — сказал Олег. — С родителями.
— Будет орать, — сказал Фил.
— Конечно, — согласилась Анька.
— И это поможет, — добавила я.
Олег кивнул.
Мы просидели на скамейке до самого вечера. Говорили о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, кто какой сон видел. Не обсуждали полосу. Не обсуждали завтрашний день. Просто были рядом.
Когда солнце село и стало прохладно, мы разошлись по номерам. Я пообещала Аньке, что не буду вставать раньше, и она обещала то же самое. Мы обе не сдержали слово.
Я легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок. Рука ныла, колено тоже, но я не обращала внимания. Думала о завтрашнем дне. О полосе. О том, как встану на старт и побегу.
Я закрою глаза. Сделаю вдох. И просто сделаю.
Потому что я уже всё сделала. За год. За месяц. За последнюю неделю.
Осталось только показать.
Нам не разрешили выходить из здания. По крайней мере, до тех пор, пока не отснимутся младшие группы. Кто-то сказал, что это для безопасности, кто-то — чтобы никто не мешал съёмочной группе. Мы не спорили. Просто взяли и остались в номере.
Поэтому мы с Анькой сидели в номере и снимали тик ток.
Сначала это была просто попытка убить время. Анька достала телефон, включила фронталку, и мы уставились на свои отражения. Обе в чёрных велосипедках, обе в белых футболках, обе с уставшими лицами и хвостами, которые уже растрепались к середине дня.
— Давай что-нибудь станцуем, — предложила Анька.
— Я не умею танцевать, — ответила я.
— Никто не умеет. Это же тик ток.
Мы станцевали. Плохо. Потом пересняли. Потом ещё раз. Потом Анька сказала, что свет падает неудачно, и мы переставили кровать. Потом она сказала, что у неё волосы торчат, и мы пять минут приглаживали их без всякого смысла. Потом она наконец нажала запись, и мы протанцевали одну минуту, в конце которой я споткнулась об Анькину ногу и мы обе рухнули на кровать.
— Оставим, — сказала Анька, пересматривая видео.
— Там же я падаю.
— Так смешнее.
Я не стала спорить. Всё равно никто не увидит — мы выложим это в закрытый аккаунт, где нас смотрят только друзья. И Фил, который обязательно напишет что-нибудь едкое. И Олег, который поставит плюс.
Потом мы снимали просто так — без танцев, без смысла. Анька снимала, как я пью воду из бутылки, а я снимала, как она смотрит в окно. Потом сделали совместное фото — обнялись, высунули языки. Потом поржали над тем, какие мы дуры.
Потом Анька села на кровать и сказала:
— Ничего не происходит.
— Время идёт медленно, — согласилась я.
И это было правдой. Обычно день пролетал незаметно — тренировка, обед, ещё тренировка, ужин, сон. А здесь — пустота. Мы уже позавтракали, уже умылись, уже переоделись, уже пересняли весь тик ток, который могли. А до вечера было ещё далеко.
— Давай немного потренируемся, — предложила я.
— Здесь? — Анька оглядела номер. Две кровати, тумбочка, маленький проход между стеной и шкафом.
— Ну не на полосе же. Хоть что-то.
Мы сдвинули кровати. Тяжелые, они ехали по ковролину с противным скрипом, но мы справились. Освободили кусок пола — метра два на два. Не зал, конечно. Даже не балкон. Но лучше, чем ничего.
Анька расстелила на полу полотенце — вместо коврика. Я проверила, хватает ли места для выпадов. Едва хватало.
Мы начали.
Сначала разминка — шея, плечи, руки, корпус. Я двигалась осторожно — правая рука всё ещё ныла, колено тоже. Но я делала вид, что всё хорошо. Анька не замечала. Она была сосредоточена на себе, на своих движениях, на своём дыхании.
Потом упражнения. Планка — на локтях, потому что на руках было больно. Приседания — медленные, глубокие, чтобы чувствовать каждую мышцу. Выпады — в этом маленьком номере приходилось быть осторожными, чтобы не врезаться в кровать или в стену.
Анька делала всё рядом. Мы двигались почти синхронно — как в зеркале. В какие-то моменты я слышала её дыхание — ровное, спокойное. Она не жаловалась, не просила передышку. Просто работала.
Потом мы сели на ковёр (на полотенце, если быть точной) и сделали растяжку. Сидя на шпагате, я почувствовала, как ноет колено, но не остановилась. Анька тянулась рядом, иногда косилась на меня, проверяла, не схожу ли я с дистанции.
— Ты сегодня какая-то... — начала она, но не закончила.
— Какая? — спросила я.
— Не знаю. Молчаливая.
— Я всегда молчаливая.
— Нет. Обычно ты больше говоришь.
Я не нашлась, что ответить. Потому что правда была в том, что я боялась. Боялась, что рука подведёт. Боялась, что колено. Боялась, что завтра я выйду на старт и не смогу. Но я не могла сказать этого Аньке. Не сейчас.
— Просто думаю, — сказала я.
— О чём?
— О завтрашнем дне.
Анька кивнула. Она понимала. Мы обе думали об этом. Просто я — вслух, она — про себя.
После тренировки мы снова сдвинули кровати на место — ещё один противный скрип, ещё немного пыли из-под ковролина. Потом сели каждая на свою кровать и уставились в потолок.
— Время всё ещё идёт медленно, — сказала Анька.
— Очень медленно, — согласилась я.
Я достала телефон. Чат жил своей жизнью — Фил скинул мем про ожидание, кто-то из других участников жаловался, что их не выпускают из номеров. Я написала: «Мы тут с Анькой тренируемся в номере. Места мало, но стараемся». Фил ответил: «А у нас Олег отжимается на стульях. Скоро сломает». Я представила эту картину и улыбнулась.
Потом я позвонила Стасу. Он не взял трубку — наверное, был на площадке. Я не стала оставлять голосовое. Просто написала: «Скучаю. Время идёт медленно».
Он ответил через десять минут: «Потерпи. Завтра всё закончится».
«Или начнётся», — подумала я.
Вечером нам принесли ужин в номер. Кто-то из волонтёров разносил контейнеры с гречкой и курицей, компот в пластиковых стаканчиках. Мы ели молча, сидя на кроватях, и смотрели в окно. Там уже темнело.
— Как думаешь, что сейчас делают наши? — спросила Анька.
— Фил спорит с Олегом, кто первый пойдёт в душ. Олег молчит. Фил злится.
— А Ярик?
— Ярик дома, наверное, смотрит мультики и ждёт завтрашнего дня.
— Он же говорил, что приедет.
— Приедет. С плакатом.
— С блёстками.
— Обязательно с блёстками.
Мы помолчали. Я доела гречку, вытерла контейнер куском хлеба — не потому что была голодна, а потому что не любила оставлять еду. Анька отодвинула свой контейнер, почти полный.
— Ты мало ешь, — заметила я.
— Волнуюсь, — призналась она.
— Я тоже.
— Ты не показываешь.
— Ты тоже.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Я улыбнулась в ответ.
Вечером мы смотрели телевизор. Просто щёлкали каналы, останавливались на том, где шла какая-то ерунда — кулинарное шоу, потом сериал, потом новости. Ничего не запоминали. Просто смотрели, чтобы не молчать.
Перед сном я вышла в коридор — просто подышать. Там никого не было. Только длинный ковролин, бежевые стены и лампы под потолком, которые горели ровным жёлтым светом.
Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
Завтра. Полоса. Старт.
Всё, что было — пробежки, тренировки, упавшая рука, бинт под футболкой, домашние вечера на балконе — всё это свелось к завтрашнему дню. К нескольким минутам. К одному забегу.
— Ника? — Анька выглянула из номера. — Ты чего там?
— Ничего. Дышу.
— Иди спать. Завтра рано вставать.
— Знаю.
Я вернулась в номер. Закрыла дверь. Легла на кровать, натянула одеяло до самого подбородка. Анька выключила свет.
В темноте я слышала её дыхание — ровное, спокойное. Она уже почти спала. А я всё смотрела в потолок, на котором ещё виднелось бледное пятно от люстры.
Время шло медленно. Но оно шло. И завтра наступит. Обязательно.