2
До начала сезона оставалось около месяца. Май медленно перетекал в июнь, и это чувствовалось во всём: в том, как солнце поднималось чуть раньше, как воздух становился плотнее и слаще, как дворовые кошки перестали прятаться по подвалам и разваливались прямо на асфальте. Реутов в это время года пах зеленью — листвой, свежескошенной травой, цветами из чьих-то палисадников. Я вдыхала этот запах каждое утро, когда выходила на пробежку, и он оставался в лёгких до самого вечера.
Каждый день мы тренировались в зале.
Зал находился на первом этаже старого пятиэтажного дома. Окна выходили во двор, заставленный машинами, и если приоткрыть створку, было слышно, как кто-то играет на гитаре в соседней арке — плохо, но душевно. Внутри пахло деревом, резиной и потом. Этот запах въелся в стены, в маты, даже в потолок, и я уже не представляла себе другие запахи.
Каждое утро я открывала тяжёлую железную дверь, слышала знакомый щелчок замка и видела одну и ту же картину: тусклый свет люминесцентных ламп, жёлто-синие стены, полосатая дорожка на полу, и Олег. Он всегда был там первым. Стоял на матах в своих старых серых шортах и разминал шею, запрокидывая голову так, что хрустели позвонки. Иногда он уже висел на турнике, когда я только заходила.
— Привет, — говорила я.
— Ага, — отвечал он.
Вот и весь разговор. Но мне этого хватало.
Олег вкалывал больше нас всех. Все знали: если он что-то хочет, то он это получит. Он был похож на поезд, который разогнался и не может остановиться. Я видела, как он падает с препятствий — раз, десять, двадцать раз. Вставал. Отряхивал руки. Снова лез. Его лицо при этом не менялось. Ни злости, ни усталости. Только сосредоточенность, такая плотная, что её можно было потрогать.
Однажды после тренировки я задержалась — забыла бутылку с водой. Вернулась, а Олег всё ещё был там. Один. Он стоял на коленях перед канатом, сжимал и разжимал пальцы. Я не стала заходить. Постояла за дверью, послушала его дыхание — ровное, тяжёлое — и ушла. Почему-то мне показалось, что он не хотел бы, чтобы кто-то это видел.
Анька и Фил приходили чуть позже. Анька всегда громко открывала дверь, говорила «всем привет», и зал наполнялся её голосом, как воздух — свежестью после грозы. Фил заходил следом, кидал сумку в угол и сразу начинал жаловаться на жизнь — на то, что рано вставать, что хочется есть, что тренер слишком много требует. Но при этом он никогда не опаздывал и не пропускал ни одной тренировки.
— Ника, ты сегодня какая-то сонная, — сказал он мне однажды, снимая кофту через голову.
— Просто выспалась.
— Выспавшиеся так не выглядят.
— А как выглядят выспавшиеся?
— Они светятся.
Я посмотрела на свои руки. Они не светились. Они были в мозолях и мелких ссадинах, и от них пахло магнезией.
— Мне просто некогда светиться, — сказала я.
Фил засмеялся. Анька подошла и влепила мне лёгкий шлепок по плечу.
— Ты у нас загадочная, Кокорина. Никто не знает, что у тебя в голове.
— Там мысли, — ответила я.
— О чём?
— О сезоне.
Анька вздохнула и посмотрела в окно. Во дворе какой-то мальчик гонял мяч, и мяч стучал о стену с глухим звуком: бум, бум, бум.
— Я тоже только о нём думаю, — тихо сказала она. — Даже ночью.
А я тренировалась дома. Тоже вкалывала как не в себя, но чтобы другие не видели и не знали.
В моей комнате была старая деревянная кровать, письменный стол, на котором никогда не было порядка, и маленькое кресло, где любил спать соседский кот, когда пробирался через балкон. Я расстилала коврик на полу — серый, потёртый, с выцветшей надписью спортивного магазина, который закрылся ещё три года назад. И начинала.
Я делала это всегда вечером, когда Стас уходил в душ или заваривал себе чай и садился смотреть что-то в телефоне. Я закрывала дверь на щеколду — она была старой, металлической, с трудом двигалась в пазах — и оставалась одна.
Сначала я просто стояла, закрыв глаза. Слушала, как бьётся сердце. Потом начинала.
Планка. Я ставила таймер на телефоне и смотрела на него, пока секунды ползли вверх. Одна минута. Две. Три. Мышцы начинали дрожать сначала незаметно, потом сильнее, потом так, что я чувствовала каждое волокно в своём теле. Пот стекал по спине, по лицу, капал на коврик, оставляя тёмные пятна на серой ткани. Четыре минуты. Пять. Я задерживала дыхание, чтобы не упасть.
Шесть. Семь. Восемь.
Когда таймер пиликал, я просто падала лицом в коврик и лежала так минуту, а то и две. Не двигалась. Не дышала глубоко. Просто чувствовала, как пол твёрдый и прохладный под щекой.
Потом отжимания. Я ставила руки шире плеч, пальцы чуть разворачивала наружу — так меня учил Юра на первой же тренировке. Первые десять давались легко. Вторые десять — уже с усилием. Третьи — с рывками. Последние пять я почти не чувствовала рук. Они просто двигались сами, на автомате, как заведённые.
Тридцать. Сорок. Пятьдесят.
Я позволяла себе отдых в пять вдохов и снова шла вниз.
Потом приседания. Я брала рюкзак, набитый книгами — в нём были «Война и мир», два учебника по биологии и какой-то детектив, который я так и не дочитала, — и делала три подхода по тридцать. Колени не выходили за носки, спина прямая. Я следила за собой в зеркало на дверце шкафа — старое, мутноватое, но видно было достаточно, чтобы контролировать каждое движение.
Потом выпады. Потом прыжки. Потом упражнения на пресс, от которых живот начинало жечь так, будто туда положили горячую сковородку.
И в конце — растяжка. Самая мучительная часть. Я садилась на шпагат и медленно, миллиметр за миллиметром, опускалась ниже. Мышцы выли. Не просто болели — именно выли, протяжно и громко, внутри, там, где никто не мог услышать. Я закусывала губу и терпела. Потому что если я не буду терпеть сейчас, на соревнованиях кто-то другой будет быстрее. Кто-то другой пройдёт полосу, а я нет.
Я не могла этого допустить.
Мне тяжело проигрывать.
Это знал только Стас. И узнал он об этом не потому, что я сказала. А потому что он увидел однажды то, что я пыталась спрятать.
Это было в прошлом году, весной. Ещё до того, как я пришла к Юре. Мы тогда только переехали в Реутов, и я участвовала в маленьких стартах — городских, никому не известных. Заняла второе место. Не первое.
Я улыбалась на пьедестале. Улыбалась, когда вешали медаль. Улыбалась, когда фотографировалась. Потом в раздевалке девочки подходили поздравлять, говорили «ты молодец», и я кивала и улыбалась. Одной из них — той, что пришла первой, — я пожала руку и сказала: «Ты была сильнее сегодня».
Слова вышли спокойными, ровными. Никто бы не догадался, что внутри меня в этот момент всё сжималось в тугой комок. Что я ненавижу эту девочку с её золотой медалью и её счастливыми глазами. Что я ненавижу себя за то, что не дожала, не смогла, уступила.
Мы ехали домой в маршрутке. Я сидела у окна, смотрела на мокрый асфальт — перед соревнованиями прошёл дождь, — и улыбалась. Стас сидел рядом. Молчал. Он всегда умел молчать, когда нужно.
Дома я разулась, повесила ключ на крючок и сказала: «Я в комнату».
— Лады, — ответил Стас.
Я зашла, закрыла дверь и села на пол. Сначала просто сидела, уставившись в стену. Потом почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Потом глаза защипало. Я закусила губу и попыталась не плакать. Не получилось.
Я плакала без звука. Потому что если бы я заплакала вслух, Стас бы услышал. Он бы пришёл. Он бы сказал: «Ник, всё нормально, ты молодец». А я не хотела это слышать. Я хотела просто выплакать эту злость, эту обиду, эту ненависть к себе. Выплакать и убрать подальше, чтобы никто не видел.
Я ревела в ладони, в колени, в подол футболки. Когда слёзы закончились, я сидела ещё минут десять, тяжело дыша и глядя на свои покрасневшие глаза в маленькое зеркальце на стене. Потом встала, умылась холодной водой, причесалась и вышла на кухню.
Стас сидел за столом. Перед ним стояла кружка с чаем, вторая кружка — пустая — ждала меня. Он подвинул её ко мне.
— Чаю? — спросил он.
— Давай, — сказала я и села напротив.
Он налил. Я взяла кружку обеими руками, чувствуя тепло через керамику. Мы пили чай молча. За окном смеркалось, где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок.
— Ник, — сказал Стас.
— М?
— Ты плакала.
Это был не вопрос. Он просто констатировал факт.
Я промолчала.
— Ты молодец, — добавил он. — Ты всегда молодец.
Я ничего не ответила. Только сжала кружку сильнее.
С тех пор он ни разу не сказал мне «ты плакала». Ни разу не спросил, всё ли в порядке, когда я выходила из комнаты с красными глазами. Он просто иногда ставил передо мной кружку с чаем. И этого было достаточно.
Когда я проигрываю, я улыбаюсь. Я улыбаюсь так, будто мне всё равно. Жму руки, говорю правильные слова, смотрю в глаза соперницам и желаю им удачи. Я улыбаюсь, даже когда внутри всё разрывает — на куски, на миллиметры, на какие-то маленькие острые осколки, которые впиваются в сердце и не дают дышать.
Потом я прихожу домой, закрываюсь в комнате и беззвучно реву. В подушку. В одеяло. В сложенную футболку. Чтобы никто не услышал. Даже Стас.
Никто не должен знать о моих проблемах. О некоторых вещах не знает даже Стас. Ну, об этом позже.
А пока на дворе май. Солнце встаёт в пять утра и садится почти в девять. Деревья уже полностью зелёные, и ветер шевелит листья так, что они кажутся живыми. На балконе цветёт герань — я посадила её в прошлом году, и она пережила зиму, чего я совсем не ожидала.
Каждый вечер я выхожу на балкон, расстилаю коврик и тренируюсь. Потом сижу на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрю в небо. Оно темнеет медленно, сначала синее, потом фиолетовое, потом почти чёрное, только на западе остаётся оранжевая полоска, которая тает, как сахар в горячем чае.
Телефон пиликает. Группа в Телеграме.
Анька скинула голосовое. Я слушаю: её голос звонкий, взволнованный. Она говорит, что сегодня на тренировке впервые прошла всю полосу без ошибок. Что она так обрадовалась, что чуть не закричала на весь зал. Что Юра сказал «хорошо» — и для неё это целое событие, потому что Юра редко кого хвалит.
Фил написал: «Я сегодня тоже нормально прошёл. Упал только один раз, а не три».
Я улыбнулась. Олег поставил плюс под Филовым сообщением. Больше ничего. Просто плюс. Но мы все знали, что это означает: «Я видел. Я рад за вас».
Я написала: «Ребят, вы крутые. Скоро сезон, и мы покажем, на что способны».
Анька ответила смайликом. Фил — гифкой с котиком. Олег — плюсом.
Я закрыла телефон, зашла в комнату и легла. За окном всё ещё было светло — майские вечера длинные, как дорога домой с соревнований. Где-то внизу разговаривали люди, где-то гремела тележка по асфальту, где-то плакал ребёнок.
До сезона — месяц.
Я закрыла глаза. И представила, как выхожу на старт. И улыбнулась в темноте. Уже дома, уже одна.
Никто не увидит.
Стас с Юрой теперь точно улетели в Минеральные Воды. Я осталась дома одна — ведь Стас уехал.
Это чувствовалось во всём. В пустом коридоре, где обычно натыкаешься на его кроссовки. В холодильнике, где теперь не появится внезапно йогурт, который он купил бы по дороге домой. На кухне тихо — не слышно, как он гремит чашками, заваривая себе чай. Я сидела вечером с книжкой, но не читала — слушала тишину. Игорь за стенкой иногда переставлял что-то, но быстро затихал. У него своя жизнь, ему восемнадцать, он взрослый.
Мне было не страшно. Просто непривычно. Как когда меняешь кроссовки на новые — вроде те же, а стопа чувствует по-другому.
В два часа ночи я проснулась от того, что телефон задрожал на тумбочке. Сначала подумала — будильник, но какой будильник в два ночи? Потом увидела — сообщения. Наша группа в Телеграме горела, как ёлка.
Олег начал. «Ярик меня достал. Он уже второй час не спит и бегает по всей квартире».
Я села на кровати, протёрла глаза и улыбнулась. Ярик — это младший брат Олега, Юры и Игоря. Ему восемь лет. И он — маленький ураган на двух ногах. Он не умеет просто сидеть, он всегда прыгает, бегает, задаёт сто вопросов в минуту. Олег, который привык к порядку и тишине, сейчас, наверное, сидел на диване с лицом человека, который подписался на войну.
Ну конечно, что он хотел от восьмилетнего ребёнка?
Анька проснулась и написала: «Олежка, ты сам таким был». Фил тут же добавил: «Олег был хуже. Я слышал истории». Олег ответил коротко: «Я не был». Но никто ему не поверил.
Ребята разговорились. Чат летел: кто-то вспоминал свои детские шалости, кто-то давал советы, как уложить Ярика спать. Фил предложил рассказать страшилку. Анька сказала — нет, испугается, лучше почитай книжку. Олег написал: «Он не слушает книжку. Он слушает, как я отжимаюсь».
Я представила эту картину и чуть не засмеялась вслух. Олег отжимается на полу, а рядом на ковре сидит Ярик, поджав ноги, и смотрит на него круглыми глазами. И просит ещё. И ещё. И ещё.
Юра уехал в Минеральные Воды. Он сейчас там, со Стасом, они разрабатывают полосу. А Игорь сидит в своей комнате и не играет с Яриком. Ну, он уже взрослый, ему восемнадцать. Ему, наверное, не до детских игр. Или просто не хочется. Или он не знает, как с ним играть. В любом случае, Ярик остался на Олега. И Олег терпит. Потому что Олег — старший брат. Ну, не самый старший, но старше Ярика. И он чувствует ответственность, даже если не говорит об этом.
В какой-то момент я написала в чат: «Олег, ты герой». Он ответил: «Герои в кино». Фил тут же добавил: «И в зале. Скоро увидим».
И тогда Анька спросила: «А завтра тренировка? Юры нет, а мы как?»
Повисла пауза. Все думали об одном и том же — без Юры зал пустой, но сезон не ждёт. Мы не можем пропускать. Не имеем права.
Олег написал: «Ключи у меня. Открою».
Завтра мы с ребятами решили, что тренировка будет в 16:30. Юры нет — значит, Олег откроет зал. Анька сказала, что придёт пораньше, чтобы размяться. Фил пошутил, что опоздает на пятнадцать минут специально — чтобы сделать вид, что он занятой человек. Я написала, что буду вовремя.
Олег поставил плюс. И добавил: «Ярик, наверное, тоже будет. Не с кем оставить».
Фил: «Ещё лучше. Пусть учится».
Анька: «Олег, ты ему турник покажешь?»
Олег: «Покажу. Если пообещает не орать».
Я смотрела в экран и улыбалась. Даже в два часа ночи, даже на расстоянии, мы были вместе. Каждый в своей комнате, каждый в своей темноте, но всех нас соединял этот маленький светящийся экран.
Чат начал затихать. Анька написала «спокойной ночи», Фил скинул смайлик, Олег — плюс. Я хотела ответить, но веки стали тяжёлыми. Телефон выскользнул из пальцев и упал на подушку.
Я уснула с телефоном в руках. Экран погас, но тепло от него ещё несколько минут чувствовалось на ладони. За окном было темно и тихо. Где-то далеко спал Ярик — наконец-то угомонился. Где-то в Минводах Юра со Стасом, наверное, всё ещё не спали — чертили полосу, спорили, кидали друг другу идеи.
А я спала. И мне снился зал. Полоса препятствий, солнце из окон, магнезия на ладонях. И наши голоса — Аньки, Фила, Олега, мой. Мы смеялись, падали, вставали и шли дальше.
Потому что через месяц — сезон. А значит, нельзя останавливаться. Даже если ты одна. Даже если два часа ночи. Даже если в соседней комнате сидит восемнадцатилетний парень, который не играет с братом, и тебе это немного непонятно.
Но это его дело. А моё — быть готовой.