Моя Незнакомая Любовь

Мелани Крайтон.

— Сив взрослела, и материнские черты всё реже проступали в её движениях. Иногда я ловлю себя на мысли, что наш развод слишком глубоко очертил её личность, оттеснив приоритеты в сторону от искусства. Творчество для неё хобби. Она не хочет зарабатывать этим на жизнь. Быть может, я не прав, но где-то внутри у неё укоренилось убеждение, будто именно эта страсть — искусство, обращённое в профессию — и стала причиной нашего с Лафарг расставания.

Беннет умолк. Его взгляд рассеянно скользнул по потолку, будто в его белизне он пытался разглядеть истину.

— Если быть откровенным, причина была в ином. В тех изматывающих ссорах, в тихих обидах, что годами копились между нами. Я так и не смог понять: как любовь и семья могут мешать работе? Корни этого, должно быть, уходят глубже — в её детство, в её семью.

Он говорил осторожно, словно переступая границу чужого прошлого, но понимал, что без него картина не будет полной.

— Анкалиме была единственным ребёнком в семье. Её отец мечтал о большой семье. Последующие попытки зачать ребёнка не увенчались успехом. Матери поставили диагноз — вторичное бесплодие. И тогда мистер Лафарг возвёл вокруг жены невидимую клетку, превратив её жизнь в режим строгого наблюдения. Он называл её… «бракованной машиной для производства детей». Представляете? А Анкалиме это слышала. Она была ребёнком и слышала, как отец говорит про её мать такие вещи. Эта рана, я думаю, так и не зажила.

Крайтон молчал.

— Скорее всего, она никогда не хотела детей, потому что боялась, что окажется в такой же ситуации.

— Вполне вероятно, что этот тяжёлый опыт отпечатался на её отношении к материнству и браку, — тихо заметил Мелани, хорошо знакомый с тем, как детские тени ложатся на взрослые судьбы. — Семья может стать препятствием для карьеры по множеству причин. Для женщины материнство часто означает отказ от себя, от своих амбиций, — продолжил он, но заметил, как взгляд собеседника затуманивается от знакомых аргументов. — Вижу, вам это неинтересно. Можем оставить эту тему.

— Вы говорите мне то, что лежит на поверхности. Без обид.

— Тогда вернёмся к вам, — осторожно сменил направление Мелани. — Почему вам было так мучительно расставаться с женщиной, которую, по вашим словам, вы не любили? Из-за чувства долга перед Сив, из-за убеждения, что ей необходима полноценная семья?

Беннет промолчал. Тяжёлая тишина наполнила кабинет, нарушаемая мерным тиканьем часов. Крайтон не торопил его, наблюдая за слабой дрожью в уголках губ пациента, за внутренней борьбой, отражавшейся на лице.

Беннет выдохнул:

— Возможно… потому что в ней было что-то, что смутно напоминало мне о моей первой любви…

Крайтон никак не отреагировал, не сбивая Уошингтона с мысли.

— Они, конечно, абсолютно разные, — Беннет потёр шею сбоку, — но когда я впервые увидел Анкалиме, в её глазах мелькнула та самая искра, которую я когда-то знал… — Он подбирал слова. — Именно эта смесь хрупкости и силы заставила меня в тот день совершить нелепый, импульсивный поступок — подарить ей букет, который мой отец только что преподнёс матери.

Мелани молчал, позволяя воспоминаниям течь свободно.

— Анкалиме была словно живой солнечный свет, — голос Беннета стал тихим и задумчивым, — лучезарная, открытая. Но в этом сиянии чувствовалось что-то воздушное, нереальное. Это пугало и притягивало.

Крайтон задумался над тем, что Уошингтон говорил о тепле, которое тщетно искал в обоих женщинах.

— Анкалиме уехала, — прошептал Беннет, и его голос словно потух. — Её отъезд всколыхнул во мне всё то, что осталось недосказанным в юности. Но однажды мне перебежала дорогу чёрная кошка — я воспринял это как знак, нить между прошлым и настоящим.

В его словах звучала глухая, неприкаянная тоска.

— Но я ни о чём не жалею. Именно она показала мне, что такое настоящая любовь — во всей её сложности и боли.

Мелани замер, пытаясь понять, о ком сейчас шла речь. Разговор всё глубже уходил в ту область, которая каждый раз вызывала в нём лёгкий, но отчётливый дискомфорт.

«Он говорит про Аделаиду».

— С одной стороны — прекрасные дни, полные грёз. С другой — воспоминание о том, как внезапно и несправедливо всё оборвалось. — Беннет встряхнул головой, будто отгоняя призраков. — Но теперь это не имеет значения.

«Прошлое не стереть. C ним можно только научиться жить», — эта мысль мелькнула у Крайтона, но вслух он её не произнёс.

Внутренний голос снова зазвучал, настойчивый и беспокойный:

«Стоит ли продолжать терапию, зная, что оба моих пациента связаны? Редкий шанс — увидеть одну историю с двух сторон».

Он попытался успокоить себя рассуждением:

«Они даже не подозревают, что ходят к одному специалисту. Вряд ли обсуждают это между собой».

Чувство неловкости не покидало его.

«А если Аделаида узнает? Возможно, я принимаю на себя неоправданный риск».

Он повёл губой. Мысль о том, что он сможет честно объяснить свои профессиональные мотивы, если правда выплывет наружу, утешала. Но тревожило другое:

«Мои собственные чувства к Аделаиде начинают влиять на объективность. Этого нельзя допустить», — Крайтон был убеждён: личное должно оставаться за железным занавесом профессии.

Он решил не прекращать работу с обоими. Опыт подсказывал: он справится.

— Что же, по-вашему, их объединяло. Этих двух таких разных женщин?

— Погружённость в себя, — ответил Беннет не задумываясь. — Любовь к тишине. Они как две стороны одной медали… хотя я всегда старался этого не замечать!

Он растерянно похлопал глазами.

— Но не мог не видеть сходства. Именно это и привлекло меня в Лафарг. Как и её родинки… целое созвездие на коже. У моей возлюбленной всего одна, на щеке. Точная и выразительная.

Мелани слушал и постепенно понимал: Беннета привлекали женщины, которых нужно завоёвывать. Холодные. Неприступные. Потому что только их тепло казалось настоящим — выстраданным.

— Она была холодной? — спросил он вдруг.

Беннет поднял голову.

— Кто?

— Анкалиме. Она была холодной с вами?

Беннет помолчал.

— Не холодной. Отстранённой. Как будто всегда немного не здесь. Этим они похожи. Очень.

— И это вас привлекает?

Беннет посмотрел на него долгим взглядом.

— Это заставляет меня чувствовать, что я жив. Потому что, когда они тают… это только для меня.

«Или он не лжёт, — подумал Крайтон, — а просто романтизирует прошлое, подгоняя его под нынешний идеал?»

Аделаида жила в своём внутреннем мире. Беннет был пламенем — захватывающим, непредсказуемым, вечно меняющим форму. Их контраст бросался в глаза, и в этом контрасте особенно явно проступала внутренняя противоречивость самого Беннета.

«Он захлёстывает потоком чувств и спонтанных озарений. Она вовлекает в бездонное течение тяжёлых размышлений».

Крайтон поймал себя на мысли, что эти двое не просто разные — они существуют в разных измерениях.

«„Я чувствую всей душой“ и „Я анализирую, какие чувства хотела бы испытывать“ — вот где пролегает пропасть между их мирами. Возможно, именно эта борьба сердца и разума тревожила Аделаиду больше всего. Их давний разрыв мог стать её прямым следствием».

— Она совершенна. — Голос Беннета стал жёстче. — Меня бесит сама мысль, что она снова может перестать быть моей. Что на нашем пути встанет кто-то… как когда-то встали её родители.

Он нервно забарабанил костяшками пальцев по столу.

— Я не позволю этому случиться. Ни за что. Если бы вы видели её такой, какой вижу я, вы бы поняли. За таких женщин стоит сражаться на дуэли. Не на жизнь, а на смерть. И я к этому готов.

Он пристально посмотрел прямо на Крайтона. И тому на мгновение показалось, что вызов брошен не абстрактному сопернику, а ему самому.