Моя Незнакомая Любовь

Беннет не пропустил ни одной перемены на лице Аделаиды: подрагивание век, чуть заметное напряжение в уголках губ. Его собственные плечи тут же окаменели.

Она поднялась неспешно. Каждый её жест был выверен, будто она с огромным усилием сковывала стальными оковами бурю, готовую вырваться наружу.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — Винтерхальтер-Крюгер направилась в сторону открытой веранды.

Там стояли уютные плетёные кресла-качалки из ротанга. Их плавное, размеренное поскрипывание под лёгкими порывами ветра сливалось в меланхоличную мелодию, гармонирующую с её внутренним состоянием.

Уошингтон, вежливо отстранившись от Сив и общего разговора, сказал:

— Продолжайте ужинать. Я сейчас вернусь, мне нужно убедиться, что с Аделаидой всё в порядке, — его голос выдал ноту беспокойства, понятную только ему.

Поднимаясь, он услышал нетерпеливое, взволнованное вмешательство Сив:

— Пап, только не забудь про подарок! — воскликнула она, зная о существовании сюрприза, который Беннет приготовил для Аделаиды, но оставаясь в полном неведении относительно его содержимого.

— Подарок? — Северин и Леон переглянулись, одобрительно качая головами. — Кларк редко дарил нашей маме подарки, — добавил Леон, в его голосе звучала скорее констатация факта, чем упрёк.

— Кларк?

Её взгляд невольно скользнул к Тучке, которая как раз в этот момент, величаво проходя мимо Уошингтона, грозно прошипев и отвергнув привычную попытку погладить себя по шерсти, направилась к Сив, чтобы изящным прыжком устроиться у неё на коленях.

— Почему папу обижаешь, царапка?

Тучка, уткнувшись влажным носом в плечо Сив, хранила молчание. Её невероятно выразительная морда, как и всегда, была воплощением недовольства всем миром.

— Ладно, ладно, я больше её не трогаю, — сдался Беннет.

Уошингтон направился сначала в гостиную, а затем к Аделаиде, зажав в ладони небольшую коробочку, перевязанную гладким алым бантом. Форма и размер коробки были универсальными и оттого — подозрительными, вызывающе похожими на те, в которых традиционно преподносят помолвочное кольцо.

Северин, лениво вертя в пальцах вилку, отозвался на вопрос Сив:

— Фамилия человека, который нас зачал.

Разговор о мистере Кларке нагонял на Северина удушливую тоску. Его челюсти стали тяжелее, рот не хотел открываться для произнесения этих ненужных, изживших себя слов.

— У нас с ним, если выражаться мягко, всегда были натянутые отношения. Лучше бы мама растила нас одна. Мы не любим и не привыкли говорить о нём, — откровенно признался он.

— Мне печально это слышать.

— Не переживай. Здорово, что у тебя самой крепкие отношения с отцом, — ловко переключил её внимание Леон, прекрасно зная, что Сив обожала исчерпывающие ответы на свои «почему». Когда диалог уходил в тупик, она тихо раздражалась и быстро теряла интерес.

— О, да, мой папа — самый лучший. — Сив оживилась. — Он для меня, конечно, друг, но гораздо чаще и важнее — именно папа. Мы с ним никогда всерьёз не ссорились. По крайней мере, я уж точно не припоминаю ни одного такого случая. — Сив задумалась, пытаясь отыскать в памяти хоть какую-то негативную ситуацию, связанную с отцом. — Мы иногда ездим с ним в приюты для животных, занимаемся благотворительностью. Он как-то объяснил мне, что иногда очень важно проводить время вместе с пользой для других, а не только, скажем, бездумно зависать у игровых автоматов. — Сив специально подчеркнула, что спектр их совместных развлечений широк. — Тучка всегда была к нему неравнодушна. Я отлично помню, как она, будучи ещё котёнком, постоянно шипела на него, хотя изредка всё же разрешала себя погладить. Она обычно в моей комнате, спит в ногах или рядом со шкафом. — Сив предвкушала, что вскоре ей придётся аккуратно согнать кошку, чтобы размять затёкшие ноги.

— Да, сразу видно, кого она больше любит, — хмыкнул Северин. — Хотя, мне кажется, что даже с самым идеальным на свете родителем рано или поздно может возникнуть недопонимание. Это неизбежно.

— Возможно, ты прав, — согласилась Сив, — но я с гордостью могу признать, что в этом плане у нас всё гладко. Между нами попросту нет секретов.

— Тогда почему ты не рассказала ему о своих отношениях с Леоном? — прямо спросил Северин.

— Потому что мой папа чрезвычайно внимательно относится ко всем моим «женихам», — Сив показала в воздухе забавные воздушные кавычки и сделала небольшую паузу, продолжая гладить Тучку по мягкой шерсти. — Я просто не была морально готова возлагать на Леона такую колоссальную ответственность. Понравиться моему отцу — задача высокой сложности. И я не стану лукавить: его мнение для меня имеет огромное, иногда решающее значение. Если бы он однажды сказал мне, что какой-то парень мне не подходит, я бы, не сомневаясь, с ним рассталась. Не думаю, что стала бы спорить.

Сив помолчала несколько секунд, обдумывая свои следующие слова.

— Наверное, это единственная причина, из-за которой мы могли бы поссориться.

Леон и Северин посмотрели друг на друга.

— Погоди-ка, а разве ты не та самая оторва, которая всегда поступает исключительно так, как сама считает нужным? — уголок губ Северина дрогнул в скептической улыбке.

— В вопросах сердечных я предпочитаю полагаться на его мнение. Видишь ли, я поступаю как хочу, а хочу я именно того, чтобы мой папа подтвердил правильность моего выбора. — Сив мягко посмотрела на Леона, пытаясь снять с него напряжение. — И если это тебя хоть немного расслабит: у него сложилось о тебе положительное впечатление. Это было заметно по одному взгляду.

Сив никогда не ошибалась в этом: Беннет Уошингтон не мог скрыть истинных чувств лишь перед собственной дочерью.

— Он был о вас хорошего мнения с самого начала, ещё до встречи. Цитирую: «Аделаида Винтерхальтер не могла воспитать плохих сыновей. Вы обязательно поладите». Как видишь, он не ошибся. — Она улыбнулась, а взгляд её невольно ускользнул в сторону окна.

С их места на кухне не было видно Беннета и Аделаиды, которые в этот момент вели трудный разговор на веранде.

— Прости меня. Я так виновата перед тобой, — голос Аделаиды дрожал, звуча приглушённо из-за ладоней, которыми она закрывала лицо.

Винтерхальтер-Крюгер стояла, чувствуя, как начали подкашиваться ноги. Горло сжал спазм, веки отяжелели от непролитых слёз. Когда Беннет взглянул на неё с тихой болью, ей показалось, что сердце вот-вот разорвётся — память снова швырнула её в пекло того последнего дня, проведённого вместе.

— Каждый раз, глядя на тебя, я не могу выбросить из головы тот день, тот самый миг, когда мы расстались. — Она с силой помассировала виски, словно пытаясь выдавить из памяти навязчивые воспоминания.

В сознании отчётливо прозвучало металлическое тиканье часов — символ неумолимого времени, которое не стирало боль, а лишь усугубляло ощущение вины.

— Я тоже помню тот день, — признался Беннет, приблизившись. Внешне он казался расслабленным: одна рука была засунута в карман, поза выражала готовность поддержать, а не упрекнуть. — Я много раз прокручивал в голове, что мог бы сделать иначе. Я должен был удержать тебя. Не отпустить… Но мы должны оставить прошлое в прошлом. Не хочу, чтобы ты испытывала вину каждый раз, когда наши взгляды встречаются. Это всё что мы можем сделать.

Аделаида обернулась к нему. Она больше не прятала лицо. Её макияж остался практически нетронутым, несмотря на то, что она совсем недавно тёрла глаза.

«Как же мне перестать чувствовать вину?» — до Винтерхальтер начало доходить, что та боль, те события, которые она так хотела забыть, никуда не делись. Они жили в ней, отравляя каждую новую встречу.

— Поверь, в тот вечер я чувствовала себя ничуть не лучше. — Аделаида выдохнула. В тот вечер она думала исключительно о себе, о своей боли. — Я верила, что поступаю правильно. Мне… мне хотелось в это верить.

Беннет мягко, но решительно взял её руку и сжал, словно боясь, что малейшее ослабление хватки позволит ей снова ускользнуть. Его пальцы, тёплые и уверенные, сплелись с её прохладными.

— Теперь всё это не имеет значения. Ты всегда была самой важной частью моей жизни.

«Неужели ты действительно в этом уверен? Даже спустя тридцать один год, прожитый порознь?» — но она не произнесла этого вслух, вопросительно заглянув в его глаза.

Взяв её вторую руку, он привлёк её ближе, и в этот момент вечерний ветерок запутал несколько прядей её волос.

Ему вспомнился тот день, когда он, юный и взволнованный, впервые признался ей в своих чувствах. Тогда тоже был ветер, но порывистый и холодный, а в небе гремел гром. Он торопился, заикался от нервов, видел, как она дрожит, и от этого путался в словах сильнее. Почему-то именно непогода сопровождала их самые судьбоносные разговоры.

— Знаешь, — сделал он паузу, давая ей время перевести дыхание, — я забронировал столик в «Скай Гарден». На воскресенье. Ты согласна пойти со мной?

Пальцы Уошингтона, всегда такие стабильные, вдруг заходили ходуном. Его взгляд, в котором надежда и страх образовали взрывоопасный коктейль, не отрывался от её глаз: её слово станет тем финальным реагентом, который либо нейтрализует годы отчуждения, либо выпадет в их истории нерастворимым осадком.

Лицо Аделаиды похолодело, губы бессильно разомкнулись, пропуская короткий вздох. Глаза, широко распахнутые, замерли на его губах. И вдруг — лёгкий тремор в уголках рта, сглатывание, и всё напряжение разом ушло из плеч, уступив место странному спокойствию.

— Я… я не знаю. — Она понимала, что речь шла не просто о свидании. Это было предложение начать всё заново, рискнуть ещё раз, несмотря на груз прошлого.

Беннет поджал губы, не отпуская её рук, как будто черпая в этом прикосновении силы. Его взгляд стал настойчивее.

— Понимаю, что всё это может казаться слишком внезапным, — проговорил он, и голос смягчился, стал шёпотом, предназначенным только для неё. — Но я не могу скрывать то, что чувствую. Ты заслуживаешь счастья, Аделаида. И я горю желанием быть его частью. Хоть какой-то его частью.

Аделаида ощутила согревающий прилив тепла и почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. В последнее время она стала поразительно сентиментальной, и эта новая уязвимость поначалу пугала. Но где-то в глубине души она точно знала, что именно рядом с ним могла позволить себе быть такой — чувственной.

— Ты говоришь, что понимаешь меня, но при этом продолжаешь торопить события, — в её голосе не было упрёка.

«Возможно, мне даже следует признать: будь он чуть менее терпеливым в прошлом, мы бы не потеряли столько драгоценных лет».

— Мы уже давно не школьники, сидящие за одной партой. — Голос Уошингтона дрогнул, и на его лице отразилась вся гамма переживаний. — Я не хочу больше терять ни минуты. Не могу позволить себе упустить тебя снова.