8
Сидя в кресле парикмахера, Аделаида чувствовала себя растерянной. Это было странное чувство — приятная расслабленность после стрижки смешалась с внутренним волнением от встречи и откровенной беседы.
Её глаза остановились на столе у кресла. Прямо перед ней стояли фарфоровая чашка с дымящимся чёрным чаем без сахара и тарелка с нежным ванильным зефиром, её самой любимой сладостью.
Беннет, устроившись по соседству, с сияющей улыбкой наблюдал за её реакцией. Его внимательность и способность угадывать желания тронули её.
«Он помнит. Помнит все мелочи, — и в этом не было ничего удивительного. — У Беннета с детства была феноменальная память».
— Спасибо большое, — тихо сказала она, осознав, что за время стрижки успела изрядно проголодаться.
В отличие от неё, Уошингтон предпочитал зелёный чай, но заваренный с невероятным количеством сахара — ровно пять полных ложек на чашку. Эта привычка всегда вызывала недоумение и даже подшучивания у всех, включая его собственную дочь, которая, будучи сладкоежкой, считала такую концентрацию сахара варварством.
Внезапно Беннет нарушил комфортное молчание своим задумчивым голосом:
— У каждого города своя уникальная палитра, как у людей. Вы не замечали? — эти неожиданно поэтичные слова заставили Аделаиду задуматься.
«Действительно, каждый город оставляет в памяти особый, живой след, сотканный из миллионов ощущений — уникального набора запахов, звуков и красок».
Уошингтон, не дожидаясь ответа, продолжил, словно размышляя вслух:
— Лондон, к примеру, в моём сознании всегда окрашен в строгие, сдержанные тона, где царят оттенки коричневого и тёмно-серого, разбавленные приглушённой зеленью и блёклым, выцветшим синим. Цвет старого кирпича, песчаный оттенок известняка… Но чёрного там нет. Единственный чёрный цвет в этом городе — это вы, — произнёс он со скрытым восторгом, глядя прямо на неё.
— А как же знаменитые чёрные кэбы?
— Качество лондонского такси — величина постоянная, а вы, словно выдержанное вино, с годами лишь совершенствуетесь. Простите за банальность.
Крюгер спрятала улыбку в чашке с чаем. Этот простой комплимент почему-то показался ей невероятно приятным.
«Вольфганг не часто говорил, что я красива. Напротив. Его критика обычно касалась моей фигуры. Он напоминал мне, что нужно похудеть, что мой живот слишком заметен, особенно в облегающих платьях».
Винтерхальтер прекрасно понимала: даже если бы она изнурила себя диетами, Вольфганг всё равно нашёл бы новый повод для придирок, отказываясь понимать женскую физиологию, изменения, которые приносит возраст и роды. Она знала, что его стандарты красоты были для неё недостижимы.
В её голове невольно возник образ самого Кларка: высокого, статного, с атлетическим телосложением.
«Своей дерзостью Вольфганг был обязан исключительно собственной неотразимости, на которую слепо полагался. Будто это — главный критерий состоятельности мужчины… Бесспорно, ухоженность важна. Но по-настоящему зрелый, привлекательный мужчина никогда не станет унижать женщину».
— А Берлин? — спросила Винтерхальтер о своём родном городе, пытаясь направить беседу в более безопасное русло. — С какими красками он у вас ассоциируется?
— Берлин? — переспросил он.
Аделаида кивнула и отпила чай.
— Со всеми оттенками крови: от бордового и ярко-алого до ядовито-кислотного красного. И… с грязью. С цветом холодной, влажной земли после ливня, — мрачно ответил Беннет, не отрывая от неё взгляда, от которого она непроизвольно потёрла нос. — Я всегда мечтал жить в Лондоне. И с детства твердил родителям о переезде обратно. Ведь я, вы не забывайте, родился в Лондоне, — напомнил он, как о чём-то очевидном. — Но, когда мне исполнилось пять, семья решила перебраться в Берлин.
Истинных причин он уже не помнил, но не забывал родительское обещание: они обязательно вернутся, как только он немного подрастёт. Годы шли, и когда Уошингтон действительно вырос, то сам настоял на окончании школы в Берлине, среди привычного круга, поэтому переезд был временно отложен.
Беннет сделал глоток приторного чая, наслаждаясь возникшим между ними доверием.
— Послушайте, а может, уже перейдём на «ты»? Что-то все эти церемонные «вы» начинают утомлять, — неожиданно предложил он.
Крюгер, после секундного раздумья, кивнула в согласии.
— Отлично, — его лицо озарила улыбка.
Он не мог отвести восхищённого взгляда от своей работы — новая стрижка подчёркивала скулы и изящный подбородок Винтерхальтер-Крюгер. Длинная чёлка делала взгляд глубже, а всё лицо — выразительнее.
— После окончания школы я всё-таки осуществил мечту и переехал в Лондон. И не один, а с Кэнди. Мы жили вместе. Недалеко от центра. Ты её помнишь? — в его голосе прозвучала едва уловимая дрожь, выдавшая сокровенное воспоминание.
Аделаида кивнула. В памяти всплыл образ Кэнди Миллер: самой близкой подруги Беннета, их общей одноклассницы. Голубоглазая рыжеволосая девушка с непослушными кудрями, которая с детства громко заявляла о желании стать актрисой. Именно её неудержимая фантазия и смелые идеи ложились в основу всех школьных постановок.
— Актрисой, увы, она так и не стала. — Беннет тяжело вздохнул. — Знаешь, мне её ужасно не хватает. Она даже не закончила университет, не успела… В тот вечер мы должны были встретиться у её института, но Кэнди решила пройтись пешком. Она была безнадёжно влюблена в ночной Лондон, говорила, что он её вдохновляет. Мы перенесли встречу в переулок соседнего района, рядом с книжным, где она постоянно покупала книги по актёрскому мастерству. Было очень темно. Пьяный водитель не заметил её на переходе и сбил на полном ходу.
Уошингтон замер, его взгляд стал отсутствующим. Голос понизился, наполнившись незаживающей болью:
— Это случилось у меня на глазах. Я был в двух шагах, видел её улыбку, взмах руки… и ничего не мог сделать.
Аделаида захотела его поддержать, но предпочла промолчать, понимая, что любые слова будут банальны и неуместны. Ей было трудно представить, что мог чувствовать человек, беспомощно наблюдавший гибель близкого друга.
— Но, как это ни странно, справедливость иногда всё же существует, — произнёс он с горькой, саркастичной ноткой. — Тот, кто её сбил, спустя несколько лет умер в тюрьме. Хотя срок ему дали просто смехотворный. Я уже не помню, сколько именно — то ли четыре года, то ли пять лет, но это, по большому счёту, неважно. — Беннет сделал большой глоток, и его милое лицо на мгновение исказилось от чистой, неподдельной ненависти, которая не угасла за все эти годы. — Я ненавижу его адвоката, который его выгородил. Кэнди стала бы удивительной актрисой. Я в этом не сомневаюсь. — Он произнёс «удивительной актрисой» с особой, пронзительной интонацией. — Она могла бы запросто стать такой же знаменитой, как Мэрилин Монро. Я уверен, ей бы этого хотелось — чтобы о ней говорили, её помнили. Поэтому я иногда, хоть и нечасто, вспоминаю её вслух.
Беннет замолчал. В салоне было тихо, только где-то в глубине гудел кондиционер. Аделаида смотрела на его руки, сжимающие чашку — пальцы побелели.
— Мне очень жаль.
— Всё в порядке, не переживай, — тут же отозвался он, словно спохватившись, что слишком погрузился в прошлое. — Я решил, ты должна знать. Вы же были подругами.
«Мы общались и проводили время вместе, потому что ты был нашим общим другом», — хотя Крюгер знала, что сама Миллер всегда относилась к ней тепло. Но когда Аделаида по своим причинам прекратила общение с Беннетом, их связь с Кэнди тоже оборвалась.
— Смерть единственной дочери заставила родителей Кэнди, крепко державшихся за свою жизнь в Берлине, в одночасье всё бросить и переехать в Лондон. Моя мать стала для них настоящей опорой. В тот период отец был в длительной морской командировке и, к сожалению, просто физически не мог их поддержать. — Беннет ненадолго замолчал. — К слову, их обоих уже нет в живых… лет десять. Первым ушёл Гейб. Зои не пережила эту утрату: известие о внезапной смерти мужа стало для неё смертельным ударом и спровоцировало инсульт.
Аделаида, прожевав последний кусок зефира, взяла второй, нуждаясь в простом, отвлекающем действии.
— Смерть отца стала для матери не просто горем — это был конец её собственного мира. Месяцы разлуки, постоянные мысли о его возвращении — и эта внезапная реальность полного одиночества. — Беннет замолчал, уставившись в свою чашку. — А как поживают твои родители? — спросил он, словно возвращаясь в настоящее. — С ними всё хорошо? — Он наклонил голову набок.
— Их давно нет в живых. Авиакатастрофа, — коротко и без эмоций ответила она, отводя взгляд.
— Приношу свои соболезнования. — Его взгляд скользнул в сторону пустой стойки администратора. — Если помнишь, у них не было перед рейсом никакого дурного предчувствия? Зои, например, чувствовала беду, когда провожала Гейба в очередное плавание. Это её особое, почти мистическое чутьё было настолько сильным, что в тот последний раз она была уверена: это их прощание. Она не могла сказать ему прямо: «оставайся», потому что Гейб жил своей работой, морем. И я уверен: если бы отец мог выбирать, как умереть, он выбрал бы именно такую смерть.
— Не в курсе. Мы особо не общались в то время. — Аделаида отвела взгляд в окно, где уже сгущались сумерки. — У нас были… сложные отношения. Ещё сложнее, чем раньше.
— А почему? — поинтересовался Беннет, но тут же, спохватившись, добавил: — Если захочешь — сменим тему. Ты не обязана отвечать. Просто предупреждаю. — Уошингтон поднял обе руки в жесте капитуляции и широко улыбнулся.
— Приму к сведению. — Аделаида опустила взгляд на пол и сделала глоток. — Они начали позволять себе указывать, как именно мне следует воспитывать моих детей. А их бесконечные, непрошеные советы насчёт личных отношений стали той последней каплей, которая… — Винтерхальтер замолкла, будто язык отказался повиноваться. — В общем, я приняла трудное, но необходимое для моего спокойствия решение и полностью прекратила с ними общение.
— Давно пора было, — с неожиданной прямотой отозвался Беннет, и Аделаида резко, с немым укором подняла на него взгляд.
— Я не о том! — тут же спохватился Уошингтон, суетливо замахав руками. — Мысли. У меня в голове сейчас вихрь, и я не всегда успеваю их облекать в слова. Я хотел сказать, что давно пора… поговорить о детях. Они у тебя вообще есть? — Беннет сам не заметил, как сгоряча задал излишний вопрос, ответ на который и так знал.
— Да, близнецы, — ответила Аделаида, и в её голосе зазвучала гордость. Она заметно расслабилась, её плечи опустились. — Сыновья.
— Это здорово! — его лицо озарилось неподдельной радостью за неё. — Есть фото?
Аделаида достала из своей небольшой, но элегантной чёрной сумочки телефон, быстро разблокировала его и открыла их совместную фотографию, сделанную примерно полгода назад во время семейной прогулки в парке.
— Красавцы, — с неподдельным восхищением произнёс Беннет, внимательно вглядываясь в экран. — И чертовски похожи на тебя. Особенно разрез глаз и эта твоя фирменная улыбка.
— Вернее, её отсутствие? — Аделаида хмыкнула. — Спасибо. А у тебя?
— Дочь. В ноябре ей исполнится восемнадцать. — Беннет показал фотографию, которую достал из своего водительского удостоверения, лежавшего в кармане брюк. — Всегда ношу с собой! — Он потряс маленьким снимком. — Совершенно на меня не похожа.
— Правда. — Аделаида внимательно рассматривала фотографию. — Только глаза твои. Такие же тёмно-синие. — Она посмотрела на Беннета, но не решилась спросить о матери девочки.
Уошингтон, словно читая её мысли, задал неожиданный вопрос:
— Хочешь узнать о моей бывшей жене?
Винтерхальтер-Крюгер, ошеломлённая такой прямотой, кивнула.
— Мы официально развелись, когда нашей дочери исполнилось восемь лет. Решение о том, что она останется жить со мной, было принято обоюдно и сразу, без споров. Моя бывшая жена… она никогда не хотела детей — это было настойчивое желание её родных, давление семьи.
Аделаида посмотрела в свою чашку.
«Не хотела детей. Вольфганг тоже не хотел. Не знаю. Наверное, хотел, но не от меня».
— Мы разговаривали об этом ещё до зачатия. Я же… я видел в отцовстве свой главный смысл, — объяснил Беннет, сделав последний глоток уже холодного чая. — Я всегда считал, что работать только ради собственной беззаботной жизни, тратить деньги исключительно на себя — этого недостаточно. Мои родители всегда мне помогали и, что главное, любили меня безусловно, просто за то, что я есть. И я хотел своего ребёнка, чтобы дать ему или ей ещё больше, чем дали мне. Просто… подарить жизнь во всех её красках и быть рядом.
— В таком случае… она совсем не принимала участия в её воспитании? — осторожно уточнила Аделаида.
— Нет, почему же, она принимала участие, но не слишком активно и скорее по обязанности. Поначалу забирала её на выходные — в основном для того, чтобы её родственники, те, что хотели ребёнка, могли с ней пообщаться. Когда дочь выросла и стала самостоятельной, интерес к ней угас.
— А они сейчас… в хороших отношениях? — спросила Аделаида, пытаясь понять эту сложную динамику.
— Да, вполне, как хорошие подруги, не больше. — Беннет активно закивал. — Правда, от дочки я ещё пару лет назад начал слышать, что ей остро не хватает фигуры матери, её поддержки. Сейчас, якобы, это уже не так важно. Она говорит: «Папа решит все проблемы, на папу всегда можно положиться». Но ведь папа — это не мама. Как ни крути.
Уошингтон, склонив голову набок, задумчиво провёл рукой по волосам. При ярком освещении на секунду показалось, что в его тёмно-синих глазах блеснули слёзы.
— Я дал ей и продолжаю давать всё, что в моих силах: любовь, заботу, образование. Но, в отличие от своих родителей, я не смог подарить ей главное — полную семью с двумя родителями под одной крышей. И я до сих пор очень сильно сожалею об этом. — Его брови сдвинулись, а глаза словно подёрнулись влажной дымкой.
Аделаида, почувствовав, как её собственная защитная скорлупа смягчилась, тихо ответила:
— Главное в семье — не её формальный состав, а чтобы вы любили и понимали друг друга. Всё остальное — вторично.
Уошингтон провёл руками по лицу, его щёки порозовели.
— Думаю, ты права.
Взглянув на настенные часы, он воскликнул:
— Как чудесно, что завтра выходной! Уже полночь! Я даже не заметил, как мы заговорились.
Аделаида замерла, не осознавая, как быстро пролетело время. Ей казалось, что она только что переступила порог салона.
— Можем ничего не убирать. С утра придёт уборщица — она будет мыть зеркала, полы и знает, что работы будет чуть больше обычного.
Беннет встал с кресла, за ним поднялась Аделаида. Они невольно остановились у стойки администратора. Беннет достал из вазы букет и вручил его Винтерхальтер-Крюгер.
— Это тебе. — Уошингтон зашёл за стойку и достал оттуда коробку шоколадных конфет. — И это тоже. Чтобы сладко спалось.
— Спасибо… — это было единственное, что она смогла сказать. Она растерянно держала в одной руке букет, в другой — коробку и не решалась сдвинуться с места, пока Уошингтон выключал в каждом зале свет, погружая пространство в полумрак.
— Постой, а как же… оплатить стрижку? — спохватилась Винтерхальтер. Ей хотелось как-то отблагодарить Беннета, хотя бы материально.
— Даже не думай об этом. Ни слова! — категорично, но доброжелательно оборвал он её. — Всё, выдвигаемся! — Уошингтон энергичной походкой направился к выходу.
Он открыл тяжёлую стеклянную дверь и галантно придержал её, пропуская Аделаиду в прохладную ночь. И тут же хлопнул себя по лбу:
— Бахилы! Чуть не забыл.
И прежде, чем Аделаида успела что-либо сказать, Беннет присел перед ней на корточки и снял с её обуви синие бахилы.
— Я безумно рад видеть тебя в них, несмотря на сухую погоду, — с улыбкой прокомментировал он. — Зачастую люди пренебрегают ими даже зимой, в слякоть, а потом сотрудники часами оттирают полы! — Уошингтон взглянул ей прямо в глаза, встал во весь рост и выбросил бахилы в урну.
«Этот взгляд…»
— К слову о цветах… — начала она, когда они вышли на улицу. — У меня дома, предупреждаю, больше нет ваз для твоих букетов.
— Ни одной свободной? — изумился Беннет.
— Для этого букета, конечно, найдётся. Но больше — нет.
— Возьму на вооружение, — пообещал он, и его глаза весело блеснули в свете фонарей. — Поехали. Я тебя подвезу.
Уошингтон достал из кармана ключи и нажал на кнопку. На пустой ночной автостоянке величественно возвышался его «Мерседес-Бенц» последнего поколения цвета глубокой ночи с металлическим отливом.
— Пятьсот тридцать лошадиные силы! — с неподдельной гордостью воскликнул Беннет, проводя ладонью по капоту. — Это просто невероятная машина. Лучше у меня ещё не было! — Он разблокировал двери и открыл переднюю пассажирскую для Аделаиды. — Я совсем недавно обновил салон: кожаные сиденья с подогревом и вентиляцией стали ещё комфортнее, прямо как в первом классе самолёта.
— Очень удобные, — согласилась Винтерхальтер, со вздохом опустившись в кресло и расслабленно откинувшись назад, позволяя Беннету наклониться и пристегнуть её ремень безопасности.
Уошингтон обошёл машину и сел за руль. Он вставил ключ в замок зажигания, но не завёл мотор сразу, а повернулся к Аделаиде. В салоне повисла напряжённая, но приятная пауза.
— Прежде чем мы тронемся, — его веки были прищурены, а уголки губ напряжены, — я хочу спросить: мы ведь увидимся снова? Мне ужасно сильно этого хочется. Я не переживу, если этот вечер окажется последним. — Его глаза в полумраке были полны надежды. Он буквально замер в ожидании.
— Послушай. — Она перевела взгляд на дорогу, а затем встретилась с ним глазами.
«Он не изменился. Всё так же боится, что я исчезну».
— Мы обязательно увидимся снова.
Его лицо вспыхнуло.
— Но не завтра. И не послезавтра. Мне нужно время.
— Сколько? — выдохнул он.
Аделаида помолчала несколько секунд.
— Я сама напишу. Когда буду готова.
Беннет сглотнул. Кивнул. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела тридцать один год назад.
— Договорились.