забыть нельзя помнить

подписывайтесь на мой тгк: реджи печатает... | там все новости о главах и о фф♡

Утро началось в звенящей, неуютной тишине из-за маленького спора между родителями. Отец молча обулся и ушёл на работу, даже не позавтракав. Диляра, не находя себе места от висевшего в квартире напряжения, принялась ожесточённо протирать и без того чистые полки серванта, переставлять посуду и перебирать вещи — она просто физически не могла сидеть без дела, пытаясь заглушить тревогу суетой.

Когда отец вернулся домой, на нём буквально не было лица. Он не выглядел злым, не выглядел грустным — это было какое-то другое, пугающее, серое выражение абсолютной опустошённости.

Я и Валера сидели на диване в гостиной, тихо глядя в экран телевизора, где шла старая передача конца восьмидесятых. Я сразу заметила странное состояние отца, но расспрашивать не решилась. «Опять на работе что-то стряслось», — мысленно успокоила я себя, поджав ноги под кардиган.

Кирилл медленно прошёл в комнату, тяжело опустился на стул у стола и уставился в одну точку на полу.

— Отца Марии сегодня встретил, — глухо, мертвецким, похоронным голосом начал он.

От этого тона я вздрогнула и мы с Валерой синхронно, быстро переглянулись. Мое сердце тревожно забилось, но я промолчала, надеясь, что тайна осталась скрыта от старшего поколения.

— Отпуск за свой счёт взял... по семейным обстоятельствам, — продолжал отец, качая головой и не поднимая глаз. — Говорит, жить с таким позором на районе больше не может. Не может в глаза людям смотреть. Люди-то молчат, Кристин... А их взгляды говорят в два раза громче и больнее любых слов.

Кирилл тяжело вздохнул, потирая переносицу. Он думал о том, что у него самого растёт дочь, и понимал: случись такое в его семье, он бы этого позора просто не пережил.

Я вся подобралась, чувствуя, как внутри всё стягивается в ледяной узел. Валере, казалось, было абсолютно всё равно на драму в чужом семействе, даже если драма из за него, его лицо оставалось бесстрастным, но он сидел тихо, стараясь лишний раз не шевелиться, чтобы не разрушить тот хрупкий мир, который только-только зародился между ним и отцом.

— А что... что случилось-то, пап? — робко спросила я, отчаянно надеясь не услышать то, что знала сама.

— Да с парнем каким-то связалась... — неохотно ответил Кирилл, медленно поднимаясь со стула и собираясь идти на кухню. — Говорят, в чужие отношения залезла, грязи набралась...

Я шумно, облегчённо выдохнула. «Слава богу, про Валеру ничего не известно», — пронеслось в моей голове.

Но у самой двери отец остановился, не оборачиваясь.

— Ну и вот... Отец её просил лично перед тобой извиниться, Кристин. За то, что дочь его... с твоим юношей..., — неловко добавил Кирилл. Он тяжело, глухо покашлял — эти слова давались ему с огромным трудом, ломая мужскую гордость, — а затем быстро скрылся в тёмном коридоре кухни.

В гостиной воцарилась удушливая тишина. Мне стало невыносимо, до безумия стыдно перед собственным отцом. Находиться в квартире после этого было физически невозможно, поэтому мы с Валером быстро собрались и ушли.

* * *

Весь день мы провели в подвальном тренажёрном зале «Универсама». Я просто сидела на старом кожаном диване, наблюдая, как Валера злобно вымещает эмоции на штанге, а пацаны шумно обсуждали дела. Это было моим единственным убежищем от давящего чувства вины.

Вечером мы всей гурьбой вышли на улицу. Несколько универсамовских пацанов стояли у крыльца качалки, куря сигареты, шутя и постепенно собираясь расходиться по домам. Морозный воздух приятно холодил лицо.

Вдруг я заметила женскую фигуру, быстро идущую по обледенелому тротуару соседнего двора. Это была Маша. Она шла, низко опустив голову, практически вжав её в воротник старого пальто, стараясь казаться невидимой для окружающих.

Увидев её, стоявшие рядом пацаны мгновенно оживились. В тишине двора раздался резкий, издевательский свист и улюлюканье.

— О-о-о, гляньте, кто идёт! Машка-именинница! — закричал один из группировщиков, криво ухмыляясь. — Чё, Маш, на хату к нам не хочешь заглянуть?! По старой дружбе!

Маша испуганно обернулась на крик, и я встретилась с ней взглядом. В тусклом свете фонаря я увидела до боли знакомое лицо своей лучшей подруги. Но это была уже не та весёлая, гордая Машка в красивой розовой блузке. Перед нами стояла забитая, бледная девчонка с потухшими, затравленными глазами, на которую теперь плевал весь район.

Внутри меня всё перевернулось от жалости и гнева. Я не выдержала.

— Да замолчите вы! Хватит! Чё вы как уроды себя ведёте?! — в ярости прикрикнула я, с силой толкнув ближайшего пацана ладонью в плечо.

— Слышь, Крис, ты чё, попутала? Чё сразу уроды-то? — быканул в ответ парень, недовольно зыркнув на меня и задетый её грубостью перед другими. — Ты иди лучше спасибо ей скажи, что она парню твоему сосёт, пока ты в своей Москве прохлаждаешься!

Эти слова прозвучали как выстрел.

Турбо мгновенно толкнул парня всей силой, что тот повалился и упал в сугроб, с легким страхом смотря в глаза Валере. Все стоящие на крыльце пацаны мгновенно замолчали. Наступила мёртвая, леденящая тишина. Все как один повернули головы к заговорившему, и на их лицах отразился искренний шок — парень понял, что сболтнул лишнее, смертельно опасное оскорбление в присутствии Турбо и Крис.

Валера медленно вытащил руки из карманов, встав над парнем его глаза превратились в две чёрные, безумные щели, а челюсти сжались до хруста. Но я не стала ждать продолжения.

Мое лицо стремительно побелело. Позор и боль ударили под дых с такой силой, что в глазах потемнело. Я мгновенно развернулась и быстрыми, почти бегущими шагами пошла прочь со двора, глотая подступающие слёзы. Сзади послышался глухой удар, вскрик и тяжёлые, торопливые шаги Валеры, который бросился догонять меня по тёмной заснеженной улице.

* * *

Дома я первым делом ушла в свою комнату. Ноги едва держали меня после той жуткой сцены во дворе, а в ушах всё ещё звенела грязная, бьющая наотмашь фраза случайного пацана.

Я сидела на краю кровати, обхватив обеими руками кружку с горячим чаем. Валера зашёл следом. Он не лез с лишними разговорами — понимал, что сейчас мне нужно просто прийти в себя. Вместо этого он вышел в коридор, где его встретил вернувшийся отец с магазина.

Вскоре из прихожей донёсся их негромкий бубнёж. Я прислушалась. Кирилл и Валера совершенно буднично, по-мужски обсуждали, какие материалы нужно купить, чтобы переложить старую треснувшую плитку в ванной.

— Там раствор нужен хороший, дядь Кирил, — негромко гудел бас Турбо. — И затирка серая. Я у пацанов на базе поспрашиваю, достанем дефицитную, польскую.

— Ну давай, Валер, запиши тогда, сколько мешков надо... — устало отвечал отец.

Я сделала глоток, глядя на поднимающийся от чая пар. В глубине души меня поражало, как быстро Валера интегрировался в мою семью, заменив «правильного» Лёшу. Отец фактически смирился и принял уличного парня, потому что видел: Турбо за меня готов зубами грызть любого.

Но на душе у меня всё равно скребли кошки. Я медленно прокручивала в голове слова Вовы и Валеры. Они оба в один голос запрещали мне заступаться за Машу перед улицей. И я головой понимала: это не жестокость со стороны моего брата и парня. Это была их извращённая, но единственно возможная забота обо мне самой. На суровых улицах Казани 1989 года репутация была вопросом выживания. Если бы я — сестра лидера группировки — начала открыто защищать «вафлершу», улица мгновенно замарала бы и меня. Пакет слухов накрыл бы меня с головой, и тогда уже никакой Адидас и Турбо не смогли бы отмыть мое имя.

Они спасали меня. Но мне было невыносимо больно от осознания того, как жестоко, в один миг, общество могло растоптать человека, а главной причиной был мой Турбо. Даже если этот человек — моя бывшая лучшая подруга, которая меня предала.

* * *

А в соседнем дворе для Маши каждый новый день превращался в персональный ад.

Она неделями не выходила из своей комнаты. Родители, строгие, но гордые своей порядочной дочерью, теперь едва переносили её присутствие. Каждый совместный обед превращался в глухую, удушливую ссору.

— Ты семью опозорила! — без устали повторяла мать, моя посуду и не глядя на дочь. — Отец на работу ходить стесняется! В глаза соседям смотреть не можем! Как ты могла так низко пасть?!

Маша молчала, утыкаясь взглядом в тарелку. Она ведь просто искала любви. Хотела чувствовать себя нужной, красивой, желанной — как я. Но в этой отчаянной погоне за девичьим счастьем она с разбегу напоролась на самую грязную уличную изнанку. И вылезти из этого болота обратно шансов не было. В Казани конца 80-х клеймо «испорченной» смывалось только переездом в другой регион, но ехать Маше было некуда и не на что.

Местные пацаны из младших возрастов быстро почуяли её беззащитность. Стоило ей дойти до магазина, как ей вслед неслись циничные смешки, свист и откровенные, пошлые предложения «заглянуть на хату, посидеть по-свойски».

И в один из дней, когда домашний прессинг родителей стал абсолютно невыносим, а внутри выгорели последние остатки гордости, Маша сломалась. Когда у подъезда её в очередной раз окликнули двое пьяных группировщиков, зазывая на квартиру к кому-то из пацанов, она не ускорила шаг и не опустила голову. Она остановилась. Посмотрела на них пустым, мёртвым взглядом и тихо сказала:

— Пошли.

Та ночь в чужой, прокуренной хрущёвке, под сальные шуточки и дешёвый портвейн, была ужасной. Маша чувствовала себя невыносимо, смертельно грязной. Ей казалось, что эта грязь въелась под кожу, и её не отмыть никаким мылом. Но одновременно с этим грязным чувством пришло другое — странная, пугающая, пьянящая свобода.

Когда ты падаешь на самое дно, тебе больше нечего терять. Тебе больше не нужно притворяться приличной, не нужно дрожать от страха, что кто-то узнает твой секрет, не нужно оправдываться перед родителями. Страх исчез, оставив после себя лишь глухую, ледяную пустоту. И Маше это чувство мнимого освобождения безумно понравилось. Это было её способом заглушить душевную боль.

Всего через пару недель Маша окончательно опустилась на самую низшую ступень, которую только могла занять девчонка в иерархии группировок. Она стала «круговой». Девушкой, у которой не было своего парня, которая принадлежала всей конторе и приходила на квартиры по первому зову пацанов. Ей пользовались, её не уважали, за неё никто никогда бы не заступился в драке.

Но проходя мимо моих окон тёмными вечерами в компании пьяных подростков, Маша куталась в воротник пальто и ни о чём не жалела. Свою душу она похоронила ещё на том злосчастном дне рождения, а телу теперь было всё равно.

* * *

Вова, Марат, Валера и абсолютно все пацаны «Универсама» знали, во что превратилась жизнь Маши. Слухи на улице не просто ходили — они звенели. Маша стала «круговой».

Многие из младших пацанов, да и некоторые старшие, откровенно пользовались её сломленным состоянием, зазывая на хаты. Но были и те, кто этот уличный цинизм глубоко осуждал. Больше всех бесился Вова Адидас. Он не раз жёстко корил пацанов в качалке, буквально встряхивая их за воротники олимпиек: «Вы чё, совсем озверели?! Девчонку как мясо последнее пользуете! Честь имейте!». Но повлиять на ситуацию по-настоящему Вова не мог — Маша шла к ним сама, добровольно шагая в эту грязь, чтобы заглушить собственную боль.

Мне об этом никто не говорил. Ни братья, ни Турбо. Они оберегали мое хрупкое, едва восстановившееся спокойствие, зная, насколько болезненным и разрушительным для меня станет это известие.

Но долго скрывать правду на этих улицах было невозможно.

В один из будничных дней в дверь нашей квартиры негромко, но настойчиво постучали. Я, думая, что вернулся Марат, открыла дверь и замерла на пороге. Напротив меня стояла Маша.

У меня мгновенно перехватило дыхание, а глаза обожгло подступающими слезами. Передо мной стояла некогда самая близкая подруга, но её взгляд теперь был другим — холодным, колючим, с какой-то горькой, надменной ухмылкой. Маша пыталась казаться сильной и безразличной, пряча за этим дешёвым панцирем свою мёртвую душу.

— Маша?.. Привет, — в полном недоумении прошептала я, крепче сжимая дверную ручку. Я не ожидала увидеть её здесь.

— Я зайду? — тихо, с вызовом спросила Маша, делая попытку шагнуть через порог.

— Заходи... — растерянно отозвалась я, готовая отступить назад.

Но войти Маше не дали. В прихожей мгновенно вырос Вова. Его массивная фигура перегородила дверной проём, заставляя Машу резко остановиться на самом стыке квартирного порога и лестничной площадки.

— Не зайдёт, — отрезал Вова. Его голос был ледяным, твёрдым как кирпич. Он точно знал: девчонке с такой репутацией не место в доме, где живёт его сестра.

Я, ничего не понимая, попыталась толкнуть брата в плечо, чтобы отодвинуть его с дороги:

— Вов, ты чего?! Пропусти её! Это же Маша!

Но Адидас стоял как вкопанный, даже не шелохнувшись. Он буравил Машу тяжёлым, презирающим взглядом.

— Не обессудь, Маш, но тебя сюда никто не звал, — ядовито, с глубоким омерзением произнёс Вова, глядя ей прямо в глаза. — Да и толпы пацанов у нас тут сейчас нет. Ошиблась адресом.

Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, грязным облаком.

Я ошарашенно застыла. В моей голове мгновенно, со страшным скрипом провернулись шестерёнки. «Толпы пацанов...» — эхом отозвалось в мыслях. Пазл, который я так упорно отказывалась собирать в последние недели, наконец сложился в одну жуткую картину. Я перевела округлившиеся от шока глаза на Вову, затем на Машу. Вся глубина падения моей бывшей лучшей подруги открылась передо мной во всей своей уродливой, беспощадной реальности. Я не верила своим ушам. Меня затрясло.

Маша горько, изломанно усмехнулась. Слова Вовы ударили её под дых, но она упрямо держала лицо, хотя в глубине её глаз на секунду промелькнула дикая, детская обида.

Она медленно запустила руку в свою сумку, вытащила оттуда аккуратно сложенную нежно-розовую кофточку — ту самую блузку, которую я одолжила ей на день рождения, — и с силой кинула её прямо на порог квартиры, к ногам Вовы.

— Возвращаю, — тихо, со скрытым хрипом бросила Маша.

Она резко развернулась и со всех ног рванула вниз по лестнице, громко стуча каблуками по бетонным ступеням.

Вова молча проводил её взглядом. Затем он посмотрел на брошенную блузку, брезгливо пнул её носком домашнего тапка за порог, на грязную лестничную площадку, и с глухим стуком закрыл тяжёлую дверь, запирая её на замок.

Я стояла посреди прихожей, прижав ладони к губам. Я смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как весь привычный, чистый мир, в котором были детская дружба, доверие и вера в людей, прямо сейчас с оглушительным треском рушится и осыпается пеплом у моих ног.

* * *

Со временем Валера стал самым частым гостем в нашей квартире. Против этого больше никто не выступал — даже суровый отец. Кирилл со временем понял, что воевать с чувствами дочери бесполезно, да и Турбо делом доказал, что за меня готов стоять насмерть. Марату было откровенно всё равно, лишь бы в доме не орали, а Вове было важно только одно — чтобы я, его младшая сестрёнка наконец-то выглядела счастливой. Мать же, Диляра, и вовсе светилась от радости: в семье наконец-то воцарился долгожданный покой.

В тот самый день, когда Маша приходила возвращать блузку, Валера как раз поднимался на этаж ко мне. Он мельком заметил на лестничной площадке какую-то примятую розовую тряпку, похожую на женскую кофту, но тогда не придал этому абсолютно никакого значения. Перешагнул и пошёл дальше, быстро забыв о ней в моих объятиях.

А спустя пару дней мы гуляли вдвоём. Вечерняя Казань куталась в синий морозный сумрак, под ногами поскрипывал свежий снег. Валера крепко обнимал меня за плечи, мы тихо шли мимо серых хрущёвок и о чём-то весело, беззаботно смеялись. Я запрокинула голову, мой звонкий, чистый смех эхом разнёсся по затихшему двору.

Вдалеке, у глухой стены дома, стояла Маша. Она куталась в поношенное пальто, провожая нас мёртвым, полным жгучей горечи взглядом. Внутри неё всё клокотало от дикой несправедливости. Они ведь с Турбо совершили один и тот же поступок. Они оба были в той комнате. Но на Валеру никто не показывал пальцем, он оставался авторитетным пацаном, вхожим в семью Адидаса, и обнимал меня счастливую. А на её, Машиной жизни, улица поставила жирный, грязный крест, превратив в круговую девку.

Услышав очередной мой радостный смех, Маша стиснула зубы до боли. Сделать плохо Турбо напрямую она не могла — пацаны бы её закопали. Но она поняла, как ударить больнее. Если бы я лишилась своей безупречной репутации, Валера потеряет меня навсегда. И тогда Маша придумала план.

* * *

Ещё через пару дней в качалке «Универсама» было шумно. Пацаны тягали железо, когда один из средних возрастов, Болт, напряжённо подозвал Валеру в сторону, к дальнему углу у боксёрских груш. Выглядел он непривычно серьёзным и хмурым.

— Турбо... Ты с бабой своей развязался, что ли? — тихо, косясь на остальных парней в зале, спросил Болт.

Валера мгновенно напрягся. В его глазах вспыхнула опасная ярость — он терпеть не мог этот сомнительный тон и слово «баба» в отношении меня.

— Ты чё несёшь вообще? За базаром следи, Болт, — грубо и угрожающе процедил Турбо, делая шаг вперёд.

— Да ты не быкуй, Валер, выслушай сначала, — Болт нахмурился, удерживая его за плечо. — На районе слух пошёл. Пацаны шепчутся, что Кристинка твоя до сих пор с Машкой-вафлершей водится. А у нас правила простые, сам знаешь: общаться с грязной — самой такой же стать. Вове-то никто предъявить не посмеет, он старший, но на Кристину уже косо смотрят. И на тебя тень падает, как на её пацана.

— Да ты совсем ослеп, Болт?! — бешено возразил Турбо, начиная закипать. — Не общаются они! Крис её на порог не пустит!

— Да ладно тебе... Машка сама пацанам на хате проговорилась, — тихо, но твёрдо ответил Болт. — Хвасталась вчера. Говорит, Кристинка её к себе домой звала, когда предков не было. Чай пили, болтали как раньше, кофточками менялись. Машка как раз ей блузку розовую вернула.

В голове у Валера словно граната взорвалась. Перед глазами яркой вспышкой пронеслась та самая розовая кофта, валявшаяся на грязном полу в подъезде пару дней назад. Пазл сошёлся.

Турбо не стал ничего объяснять Болту. Он резко развернулся, на ходу накинул куртку и пулей вылетел из подвала качалки, направляясь к моему дому.

Подбегая к моему подъезду, он заметил Марата и Андрея-Пальто. Подростки стояли у двери и о чём-то встревоженно, быстро шептались.

— Марат! — тяжело дыша, подлетел к ним Турбо. — Ты знал, что Кристина с этой...

Но Марат, заметив его дикий взгляд, мгновенно перебил Валеру, недовольно и обеспокоенно заворчав:

— Да знаю я, знаю,э! Слухи эти по району до всех уже дошли! Валер, это п**дёж чистой воды, не верь! Вова сам тогда дома был, когда эта Машка припёрлась! Он её даже на порог нашей квартиры не пустил, выставил как девку дешёвую! А кофту её на лестницу выкинул! Никакого чая они не пили!

Турбо замер. Бешеная ярость, которая только что была направлена на меня, мгновенно переросла в холодную, смертоносную злость на Машу. Он всё понял. Эта тварь решила утянуть меня за собой на дно, пустив по району грязную ложь.

Валера медленно разжал кулаки, поднял на Марата ледяной, обещающий расправу взгляд и хрипло произнёс:

— Понял. Скоро буду.

Он резко развернулся на пятках и быстрым, тяжёлым шагом направился в сторону соседнего двора, где жила Маша. На этот раз он собирался раз и навсегда объяснить бывшей подруге, что бывает с теми, кто пытается очернить его девчонку.

не забывайте про звездочки, мне будет приятно и главы будут публиковаться чаще.♡