забыть нельзя помнить

Я всю ночь и весь следующий день упрашивала себя забыть случайную встречу с Валерой. Я повторяла это про себя, как мантру: «Никаких остаточных чувств, всё прошло». Два года — это много, думала я, мы оба изменились, жизнь унесла нас в разные стороны. У Валеры уже были другие отношения, а мои родители давно и навсегда закрыли ту дверь: нельзя общаться с пацанами из группировок — и точка. Это было и обещание, и запрет одновременно.

Я проговаривала эти мысли, когда была одна, пока дым сигареты тянулся в кухне и горчило в горле. Под конец усталости я почти в это поверила, уснула с мыслю: «Как бы ни сложилось, быть с ним я не буду». Проснулась с тем же твердым решением, будто это было мне нужно не для себя, а чтобы не развалиться от воспоминаний.

Валера же никак не мог выгнать меня из головы. Для него это не было решением — это был удар, который неожиданно открылся заново. Он видел то, как сигарета у меня выскочила из пальцев и упала на асфальт; видел мое лицо в фонарном свете и по частям собирал старые моменты: как я ругала его за курение раньше, как теперь сама стояла с сигаретой и смотрела на него иначе — взрослее, потеряннее, дальше.

Он приходил в наш дом после моего уезда, вел себя так, как учил его старый дворовой кодекс: уважение, тихие слова, никаких сцен. Перед моими родителями он изображал понимание — кивал, соглашался, говорил, что «всё было правильно, разлука нужна была». Но это было только слово: под него Валера натягивал маску спокойствия, чтобы не показать, как глубоко ему это задело.

Каждый раз, когда кто‑то произносил «всё будет лучше», внутри у него собиралась горечь. Он не забывал поступок родителей его соратников — не потому, что хотел мстить, а потому что это было как шрам: напоминание, что и его сердце могли отправить подальше за «чистую» жизнь. Отвечая улыбкой и почтением, он прятал эту боль, потому что иначе не умел: показать — значило сорваться, а сорваться было нельзя.

Ближе к обеду я собиралась в магазин за сигаретами, пока Вова тоже готовился выходить — он накидывал куртку и бросал на меня взгляд.
— Не много ли ты куришь? — спросил он с подозрением. — За ночь целая пачка ушла...
— Волнение от переезда, — ненавязчиво ответила я, едва заметно улыбнувшись. — Два года же дома не была. А ты куда собрался? — добавила я в ответ, глядя на брата.
— В тренажёрку, пока никого нет, а то потом звёздюки набегут, — усмехнулся Вова, пропуская меня к выходу из квартиры и выходя за мной, закрывая дверь на ключ.

По пути в ларёк я постоянно твердала себе, что ни в коем случае не должна встретиться с Валерой — молилась, чтобы наш пути не пересеклись. В голове вертелась мысль: два года — это много, всё изменилось, нельзя возвращать прошлое.

Купив пачку, я закурила прямо у входа в ларек, не желая попадаться на глаза отцу. Внезапно рядом прозвучал незнакомый голос:
— Курение вредно, особенно для девушки.
Я вздрогнула и повернулась, недовольно смотря на незнакомого парня за спиной.
— Знаю, — ответила я с лёгкой фальшивой улыбкой, — но пока не научилась делать «безопасные» сигареты.
— Я — Лёша, живу над тобой, — представился парень с оптимистичной улыбкой, хотя видел, что я не особо хотела разговоров.
— Надо мной? — переспросила я с долей подозрения и оглядела его. — Никогда тебя не замечала.
Я швырнула окурок в урну и пошла мимо. Лёша крикнул мне вслед, делая пару шагов за мной:
— А как тебя зовут?
Я на мгновение обернулась, но ничего не ответила, завернув за угол дома.

Когда подошла к подъезду и стала рыться в карманах — ключей не оказалось. Ощущение ужалось в животе: мои ключи лежали дома, на тумбочке в коридоре.

Вова зайшёл в зал «Универсама», и сразу по‑мужски все подошли его поздоровать — хлопали по плечу, зажимы рукопожатий, короткие вопросы. Турбо же стоял в самом углу и подошёл к Вове в последний момент, пожал ему руку и тихо сказал:
— Отойдем? Поговорить надо. — в голосе Валеры дрожал нерв — ночь без сна, под утро мой образ до сих пор не давал ему покоя, что он начал думать, что ему за правду померещилось.

Вова недолго думал:
— Ща покурю и поговорим, — он прикурил сигарету прямо в зале и вышел на улицу. Зима тут же прочитал по Валере всё: тёмные круги под глазами, странная пустота в движениях, будто он и не свой.

Он встал за спиной Валеры и тихо спросил, — Тебе оно надо? — в его отчаянном, но строгом тоне слышалось предупреждение.

Валера лишь коротко ответил: — Надо. — и, когда попытался пройти, натолкнулся на Зиму, который не давал пройти — в глазах Вахита читалось: не возвращайся в это, не рви заново старую рану. В этот момент Вова вернулся в зал, и Валера, не сдержавшись, резко оттолкнул Зиму плечом и метнулся к Вове.

Вова уселся на старый деревянный стул у стены, скрестил руки на груди и взглянул на ряды гантелей, как будто искал в них опору. Рядом, на скамейке, сел Валера. Они оба смотрели на спаррингующих пацанов — удары, отскоки, дыхание, пот, железо — и в этом ритме зал постепенно заглушал внешние звуки. Валера молчал; его глаза застыли на фигуре одного из бойцов, но мысли снова и снова уводили его к другому образу — к моему. Он долго собирал в себе смелость заговорить. В груди плескались разные чувства: и надежда — жгучая, нелепая, и страх, и усталость от старой раны, которая, казалось, уже затянулась, но при малейшем прикосновении всё заново распарывалась.

Он не знал, какого ответа ждёт. Два года — много, и за это время многое могло измениться; но всё равно внутри жили те самые детские желания: увидеть, услышать мой голос, понять — осталась ли я та же, или стала другой настолько, что теперь между нами уже ничего общего. Если окажется, что я вернулась — что тогда? Сердце сжалось: это означало, что перед ним опять поставят тот же выбор, и он окажется в тупике чувств. А если меня нет — ему станет ещё больнее, пустота станет острее. Он повторял себе, что не должен надеяться, что надо держать лицо, но слова застряли в горле.

— Чё хотел-то? — наконец спросил Вова, заметив, как Турбо застрял в раздумьях и никак не мог начать разговор. Он говорил спокойно, без насмешки; в его тоне слышалось братское понимание.

Валера повернулся, на секунду посмотрел в глаза Вове, промолчал ещё, будто собирая последние капли мужества, и выпалил:
— Крис вернулась? — в голосе перекликались отчаяние и надежда, а боль делала слова хриплыми. Он уставился на Вову, ожидая ответа как приговора.

Вова перевёл взгляд с ринга на Турбо, вздохнул тихо и сказал:
— Вернулась, — голос его был сдержан, почти шёпот. В ту же секунду Валера словно отключился: все эмоции соскользнули с лица, мышцы обмякли, взгляд стал пустой маской. Он перестал дышать ровно — в зале словно потемнело.

Вова видел это и понимал ту бурю, которая клокотала внутри друга. Он знал, чего стоило Валере то прошлое: ночи бессонницы, горечь, попытки отгородиться от воспоминаний. И он знал ещё одно — любые отношения между нами были обречены, как бы тяжело это ни слышалось. Он не хотел вонзать в друга лишний нож, поэтому говорил осторожно, не лез в больную тему дальше чем нужно.

— Откуда узнал? — Вова спросил почти беззвучно, будто проверяя, не приснилось ли всё это.

— Видел её вчера. Стояла у ларька. Такая... родная, но такая чужая. — тихо ответил Валера, смотря на Вову словно на пустоту.

Зима видел всё с краешка зала. Он стоял у груды гантелей и наблюдал за Валерой так же внимательным, как следят за трещиной в стекле — маленькое движение, и всё может лопнуть. Новость о том, что я вернулась, била по Турбо сильнее, чем кто‑либо мог представить: Валера стал бледнее, глаза — тусклее, а в движениях появилась та скованность, что бывает только у людей, у которых внутри что‑то резко щемит.

Валера медленно встал, будто выводя себя из глубокой задумчивости. Он накинул куртку на плечи — жест простой, но в нём был смысл: ему нужно было выйти на воздух, скрыть свою слабость от чужих глаз. Зима видел, как он старался собраться, как надеялся на то, что драгоценная внутренняя буря пройдёт незамеченной. Вова сдержанно заговорил, пытаясь снизить накал:
— Турбо... сколько уже времени прошло, — сказал он, чтобы никто из других, кто не знал ситуацию не слышал этого, чтобы не разжечь старую рану.

Валера замер, на лице промелькнула маска равнодушия, и он ответил ровно, но голос дрожал:
— Я всё понимаю. Просто стало интересно. Ничего личного.

Эти слова, сколь бы он их ни повторял, звучали сегодня фальшиво даже для него самого. Он прошёл к выходу, опуская взгляд и ковыряя в карманах в поисках пачки сигарет — пустая привычка, за которой прятались нервы.

В этот момент в зал вошла я. Я попросила у Вовы ключи, думая, что там будет мало людей, но застыла, увидев Валеру. Он тоже поднял голову и наши взгляды встретились — и на секунду время будто застыло. Мы стояли в метре друг от друга, молча, без возможности произнести хотя бы «привет». У меня глаза наполнились слезами: шок и старая, не затушенная боль прошлись по мне волной воспоминаний. Валера же будто увидел перед собой призрак того, что было, и внутри него вспыхнуло то самое чувство, которое он пытался зарыть годами.

Вова и Зима почувствовали напряжение в зале, где остальные вертелись вокруг своих дел, не понимая глубины того, что происходило. Они не могли позволить сцене разгореться. Вова подскочил первым:
— Давай я тебя лучше провожу, — предложил он, стараясь разрядить обстановку.
Зима мягко схватил Валеру за плечо и тихо подтолкнул:
— Турбо, пошли, поможешь нам там, — и взял под руку намертво замеревшего друга.
— Пошли, Крис, — добавил Вова, глядя на меня с тревогой в голосе.

Так нас постепенно развели: я чуть дрожа шла вслед за Вовой, а Валера, всё ещё с пустым взглядом, шёл рядом с Зимой, пытаясь скрыть то, что внутри разгоралась новая буря. В зале остался гул, как после грома, и все понимали: то, что произошло на тех нескольких шагах, могло перевернуть жизни, но разгадку увидевшие не получили — только ощущение, что старые чувства оживали, и с ними придут новые испытания.

Вова шёл рядом со мной, но умышленно держал дистанцию от той самой темы — он видел по моему лицу, что сейчас предел сломается и я вот-вот начну рыдать. Ветер шевелил воротник моего пальто, а в глазах сидела усталость и какая‑то тонкая, почти детская ранимость.

— До сих пор любишь его? — Вова спросил тихо, без нажима, просто чтобы знать. Он видел, как мне тяжело дышать, как едва заметно трясется мое тело.

Я фальшиво рассмеялась и отмахнулась:
— Нет! Нет, конечно! — выдавила я, нагло обманывая Вову и саму себя. — Что за глупости? Я уже давно всё забыла и отпустила.

Я натянула лёгкую улыбку, но Вова видел мои криво поджатые губы, и понимал: ответ был не правдой. Дома нас встретил отец — он только вернулся, и во мне мелькнуло раздражение: «если бы я задержалась на минуту, можно было бы избежать этой встречи, этого всего, что творится сейчас внутри». Это добавляло ещё одну ступень в моей усталости.

Я сразу ушла в свою комнату, как будто там можно было закрыть окно в прошлое. Вова шагнул следом, тихо, не запирая дверь за собой. Он видел, как я складывала вещи в шкаф— делала это на автомате, стараясь держать лицо спокойным.

— Крис, — сказал он мягко, стоя в проёме, — можешь мне сказать, если что-то чувствуешь к нему. Я не стану тебя уговаривать или осуждать. Просто... не держи это в себе.

Я начала отвечать, — Вов, давай не будем об этом... — но замолчала, когда Вова тихо добавил:
— Турбо спрашивал про тебя.

Сердце дрогнуло от этих слов. Я повернулась к нему, делая вид, что равнодушна:
— И что же он спрашивал? — спросила я, но голос мой заметно дрожал.

В тот момент за спиной Вовы вдруг прозвучал суровый, ровный голос отца:
— Ну и как это понимать? — он стоял в дверном проёме, лицо каменное, так, будто только что услышал всё, что не хотел слышать.

Вова на мгновение замялся, но оглянулся и спокойно сказал:
— Да... ничего такого — сказал Вова, придумывая на ходу, видя разгневанного отца.

Отец взорвался как вулкан — голос его рвался, слова летели острыми осколками по квартире. Он размахивал руками, лицо краснело, вены на шее выбивались:
— Мы не для этого её на два года отсылали к тётке! — кричал он, — Чтобы она снова вернулась к тому, от чего бежала?!
Каждое слово било по комнате, и казалось, что из‑за этого крика стены вот‑вот сойдутся.

Я не выдержала. Я шагнула вперёд, а глаза мои горели не от страха, а от обиды:
— Я бежала? — отрезала я, голос дрожал, но был твёрдым. — Какой ещё «побег»? Вся моя жизнь была здесь, в Казани!

Отец взвился ещё сильнее, почти задыхаясь от гнева:
— Общайся с ним, гуляй, делай что хочешь! — горланил отец, указывая пальцем на Вову. — Но не подпускай его к своей сестре! Ни на метр! Ни разговоров, ни встреч — ничего. Я не позволю, чтобы наша дочь снова попала в эту среду!

Вова стоял спокойно, но в его губах дрожало терпение. Он знал, что дальше спорить бесполезно, поэтому стараясь сбить накал, ответил ровно, без истерики:
— Да успокойся ты, пап. Нормально там всё, не общаются они.

Отец на мгновение слабо моргнул, казалось, чуть устыдился самой силы своих слов, но тут же снова поддался эмоциям — для него это была обида глубже ругани: предательство, страх за семью.

В этот момент в дверь вбежал Марат, вернувшийся из школы. Услышав крик, он замер в дверном проёме, лицо побледнело:
— Пап... — тихо сказал он, словно опасаясь, что произнесённое только усугубит бурю, — тебя в школу вызывают... директор звонил.

Слова Марата не снизили накал, не вернули в реальность — напротив, отец ещё сильнее поднял голос, будто в отчаянии повторяя своё прежнее требование:
— Вот видишь! — заорал он, — Я и говорю: рядом с ней не должно быть никого из вашей компаний! Ни случайных встреч, ни одной компании, никого! Я не дам, чтобы ты, Крис, жизнь свою загубила! Как двое этих оболтусов!

Квартира обрела молчание: все замерли, ощущая, как упрёк отца впился в каждого. Я стояла сжавшись, губы мои дрожали — во мне смешались обида на родителей и та старая тёплая боль, которую никто не мог понять. Вова посмотрел на Марата и на отца, в его взгляде было и раздражение, и решимость: он знал, что теперь в семье надолго останутся раскол и запреты, и что у каждого из них — своя правда и своя рана.

подписывайтесь на мой тгк: s_liess | там все новости о главах и фф :)