забыть нельзя помнить

Такси тихо соскользнуло по заснеженной улице, и дверь захлопнулась за мной. Я остановилась на холодном тротуаре, глубоко вдохнула — в нос ударил запах мокрого асфальта, копоти и старого бензина, привычный для казанских дворов конца девяностых. Небо было свинцовым, фонари давали желтоватое, тусклое пятно, и город, в котором я родилась и росла, казался одновременно родным и чужим.

Я вытащила сигарету, зажгла и прикрыла лицо ладонью от ветра, позволяя дыму раствориться в морозе. В груди не было радости возвращения — была тихая, гострая боль, как будто я сама привезла с собой пустоту. Два года назад родители, в отчаянии и горечи, отправили меня к тёте в Москву: братья — Вова и Марат — вступили в группировку, и в один момент наша семья, которую родители так бережно выстраивали, начала рассыпаться.

Узнав, что младший брат попал «в это», и что сама я всё чаще пропадала с парнем из той же компании — другом Вовы, — родители сорвались. Это было ударом для них: они мечтали о стабильности, о будущем, о том, чтобы дать детям больше. Отправить дочь в Москву казалось крайней мерой — возможностью «перевоспитать», дать образование, убрать из опасного круга. Я тогда молча согласилась, не умев или не желая спорить; родительские слова о «лучшем образовании» звучали как оправдание, но под ними скрывался укол предательства.

В день отъезда я чувствовала, как от моего тела отрывают часть души. Я закладывала в чемодан не вещи, а обрывки памяти: запах его куртки, наши несмелые встречи в подъездах, разговоры шёпотом у подъезда. Я уехала с осознанием, что оставляет здесь не только дом, но и сердце — ту часть, которая принадлежала ему, парню из группировки, с которым всё и началось.

Теперь, стоя на родной улице, с тяжёлым чемоданом в руке и сигаретой в пальцах, я понимала: возвращение не отменит того, что было вырвано из меня тогда. Город тот же, но я изменилась. И где‑то в этой зимней серости до сих пор жила та теплая, запретная искра, которую я оставила на улицах Казани.

Дверь подъезда с глухим стуком захлопнулась за мной. Я, с чемоданом в одной руке и сигаретой в другой, поднялась по ступенькам, выкидывая окурок на соседнем этаже и, не дожидаясь, когда мне откроют дверь, крикнула во весь голос, распахнув входную дверь:
— Встречай, семья!

Это крик был не радостным — он рвался из уст уставшей, прищемлённой души. И всё же с той же секунды квартира ожила: родители, бабушка с дедом, тётя с дядей и несколько близких друзей семьи как одна рука набросились на меня, обнимая, целуя, помогая снять пальто и отбирать чемодан. Их жесты были навязчиво тёплыми: тёплые слова, комплименты, «как ты выросла», «ну всё, теперь ты дома» — они старались залатать ту щель, что образовалась двумя годами разлуки.

Меня застилало вниманием и заботой: мать мазала ей руки кремом, дед шутливо ворчал, дядя уже успел поставить мой любимый чай на плиту. Казалось, будто каждый хотел доказать, что родной дом — это крепость. Они знали, какую цену мне стоил отъезд, и пытались это вернуть словами и объятиями.

Сев за стол, я позволила себе на секунду расслабиться, но взгляд мой бежал по мебели, фотографиям на стене, по изгибам старого дивана — по всему тому, где прошло мое детство. Вместо привычного тепла я чувствовала лёгкий холод, пустоту в углах и какую‑то чуждую дистанцию. Казалось, вещи остались на месте, а я сама уехала куда‑то гораздо дальше.

В этот момент дверь в зал открылась и в проём вошли Вова и Марат. Старший уверенно, младший — боевито, как обычно. Они тут же бросились ко мне и обняли так, будто заглушали пустоту своими телами. И на моем лице, впервые за весь день, появилась настоящая, живая улыбка — та, что не требовала слов и не могла быть надетой.

— Как всегда опаздываете! Велено было в 19:00 ужин! Где вас носит? — ворчливо бросила мать Диляра, но в тоне слышалась скорее жалость, чем злость.

— Мордобои устраивали, — с хохотом подхватила тётя, но в тот же миг засомневалась и смолкла, заметив, как все вокруг сжали лица. Тема группировок звенела в воздухе, будто тонкая трещина в стене: о ней не шутили всерьёз. В семье это было болезненное место, и улыбки тут же потускнели, уступая тревоге, которую никто не решался озвучить вслух.

Хотя мне уже было восемнадцать, я по‑прежнему старательно прятала от «примерной» семьи одну маленькую вредную привычку — курение. Под столом я нащупала знакомую пачку, вытащила её и руками почувствовала пустоту — последние сигареты давно кончились.

— Эй, Марат! — тихо позвала я брата, ловко хватаючи его за локоть и притягивая к себе. — Ты не стащил мои сигареты?

Марат фальшиво шаркнул плечом, улыбнулся в полголоса, тоже играя в легкомыслие:
— Зачем они мне? У меня свои есть. Хочешь — возьми.

Я на секунду задумалась, но тут же сказала:
— Я в магазин схожу, а то вы курите такую крепкую дрянь — задохнуться можно.

Я стала собираться, натягивая сапоги, поправляя пальто. В этот момент ко мне тихо подошла мать, глаза её сузились, руки скрещены на груди — типичное тревожное ожидание.

— Далеко собралась? — спросила она, будто не о сигаретах спрашивала.

— В магазин — и домой, — ответила я ровно, хотя сердце слегка застучало. Я застёгивала сапоги и встретила взгляд матери прямо. — Что еще?

Мать сделала шаг ближе, голос её стал ниже, будто обнажая давно болевшее место:
— Ты же не пойдёшь к нему?

Слово прозвучало как удар. Я почувствовала, как взгляд всей квартиры прикован к нам — тётя остановила разговор, Вова с Маратом переглянулись, а после сделали вид, что вовсе этого не слышали, дедушка замолчал, даже шум на кухне стих. Я сразу опустила глаза и поджала губы, стараясь выдать равнодушие, которое уже не спасало.

— К кому к нему? — вскинулась я, пытаясь доказать самой себе и всем вокруг, что прошлое для меня закрыто, что я давно забыла его.

— Ты понимаешь, про кого я говорю, не нужно придуриваться, — мать повысила голос; в нём было и упрёк, и испуг, и усталость.

Я чувствовала, как внутри закипает раздражение: упрёки, контроль, «лучшие намерения» — всё это тянуло меня назад, рвало на части. Вдруг я резко схватила шарф, толкнула дверной проём и, не оглядываясь, вышла из квартиры, отталкивая щелчок двери так, что она громко захлопнулась.

— Ни к кому я не пойду! — фыркнула я, и звук моих шагов заглушал последние слова родителей.

Ларёк ещё пахнет пластиком и тёплым табачным дымом. Я быстро расплатилась, сунула пачку в сумку и, не дожидаясь сдачи, отступила к бордюру. Ночь в казанском районе затягивается серым одеялом: чем дальше к сумеркам, тем громче крики пацанов, тем быстрее люди пристраиваются по домам, чтобы не оказаться в чьих‑то разборках. Я прикрыла лицо рукой от ветра, зажгла сигарету и глубоко втянула дым, как будто пытаясь заполнить грудь чем‑то знакомым.

Вдруг я подняла голову — и в просвете между домами увидела его. Валера стоял, как столб, в свете далёкого фонаря: не двигается, будто клин замёрз в его ногах. Он чувствует мое присутствие в том же дворе, и это ощущение сковывает его — как будто перед ним привидение прошлой жизни. Мой силуэт в тёмном пальто, светлые волосы, которые теперь длиннее и пушистее, — всё это по‑новому режет сердце.

Я смотрела на него так же болезненно: сердце стучало так сильно, что сигарета выскользнула из пальцев и упала на мокрый асфальт, оставляя тонкое, ещё тлеющее пятнышко. Он смотрел пристально, узнавая знакомые черты — но перед ним не девчонка шестнадцати лет. Длинные волосы, более женственные формы, аккуратный макияж и чуть другая осанка — взрослая, уверенная, но с тем же взглядом, что когда‑то звал его к себе.

Я сразу развернулась и ушла, не оглядываясь, только однажды бросив последний взгляд через плечо. Валера стоял также неподвижно, не в силах сделать шаг — он словно застыл между прошлым и настоящим.

— Чё застыл, Турбо? — отрывает его от ступора голос Сутулого. — Погнали давай, пацаны ждут!

Валера заморгал, будто проснулся, и тихо ответил: — Да... просто знакомую увидел... — глаза его все ещё провожали мою тень, исчезающую за углом.

Встреча со мной перевернула для Турбо всё внутри — как будто кто‑то резко вскрикнул в пустой комнате и он вдруг услышал этот звук сквозь дребезжание собственных мыслей. В качалке Универсама, где обычно было пахло железом и перегретым потом, он сидел и каждый раз непроизвольно залипал в одну точку, словно пытался выхватить из воздуха мой силуэт снова.

Брусья тихо поскрипывали, гантели звякали вдалеке, кто‑то делал отжимания на скамье — а он сидел, сгорбившись, и морщился, будто в груди что‑то щемило. Один из пацанов заметил это и пихнул его по плечу, насмешливо спросив:
— Да че с тобой? Помер кто‑то?
— Скорей наоборот, — пробормотал Валера и встал, будто оттолкнутый собственным желанием. Он подошёл к Зиме, который только что заканчивал подход и теребил полотенце.

— Ты видел её? — выдавил Валера, голос его дрожал, хотя он и пытался казаться равнодушным.

Зима выпрямился, посмотрел на Турбо с явным недоумением и отмахнулся:
— Кого?
— Крис... у ларька, пару часов назад... — бубнил Турбо, как будто повторяя заклинание, — Я точно видел.
Зима усмехнулся, затушил окурок и шагнул к стойке с водой:
— Турбо, никого я не видел! Может, тебе почудилось. Ты всё никак не успокоишься.

Он говорил это как упрёк и как утешение одновременно, но Валера уже не слышал доводов. Внутри у него всё было как натянтая струна: образ моих глаз, новая походка, взрослость в осанке — всё это вертелось и жгло. Пока Зима уходил прочь, Турбо снова залипал в ту пустую точку зала и был абсолютно уверен — это была я.

Вахит заметил, что Турбо всё время в зале смотрел в одну точку, даже после их короткого разговора. Он припомнил те ночи, когда они откачивали Валеру после моего отъезда: как долго тот страдал, как будто у него вырвали кусок души, как он неделю за неделей был совсем не свой. И вот теперь, когда вроде бы всё встало на свои места и у Валеры появились новые отношения, он вдруг снова застывал, как будто в старой ране что‑то открылось заново.

Вахит тихо подошёл, сел рядом и сказал почти шёпотом:
— Валер... Ты как будто помешался на ней. Я думал, у тебя это прошло.

Он говорил без упрёка, только с желанием помочь. Вахит положил руку на плечо Валере, чуть прижал, и в этом жесте было и братство, и утешение.
— Её родители бы не вернули её в Казань, зная, что ты тут, — проговорил он, глядя вдаль и пытаясь разделить боль, которая рвалась из груди Турбо.

Но Валера повернулся к нему и прошептал, почти не в силах молчать:
— Это она была, Вахит. Зачем мне это придумывать?

Вахит стиснул зубы, лицо его уже выдавало раздражение от зацикленности Валеры на мне, но он пытался держать себя в руках:
— Может, просто похожая. Крис не в Казани, — настаивал он, отводя глаза.

Турбо же, спокойно и уверенно, ответил:
— Если бы это была не она, я бы не почувствовал того, что чувствовал раньше.

Вахит молча посмотрел на друга — в его глазах смешались сожаление и бессилие — и медленно повернул голову, понимая, что тут не разубедить словами.

подписывайтесь на мой тгк: s_liess | там будут новости о фф и главах. также пишите свое мнение насчет фф о «сестре Суворовых», можете предлагать свои идеи для развития событий |