15
В каждым днём в замке всё громче шептались голоса, а шаги, приносимые эхом из каменных залов, и вовсе почти перестали стихать. В глубокой ночи, когда тухли последние огни каминов и свечей, ледяные вершины блестели под растущей луной, что с каждым днём всё сильнее наливалась алым и полнела, округлившись вскоре практически полностью.
О кровавом полнолунии Жанетт прознала давно. О нём мельком поведал отец Георгий задолго до того, как отправил её в Геилсбург. Он говорил о нём, как о времени силы. Зелья, приготовленные под его светом, заставляли ведьмовскую кровь кипеть в венах подобно магме, повышая их уровень магии до колоссальных пределов. Именно в эту ночь бесчинствовала нечисть. Именно после неё в календаре появлялись отметки самых тёмных дней.
Однако вместе с разрушительной энергией, говорил отец, исходя из своих наблюдений, полнолуние кружило голову нечистивцам, насылая на них от лёгких помутнений до приступов безумия.
"Видал я как-то одну ведьму, когда жизнь меня в холодные края завела. Жуткое дело. Представь снег, отливающий кровью, высокие стрелы хвойных деревьев и скачущую по ним старуху в чём мать родила. Пришлось отрубать по конечности, чтоб её утихомирить. Всю ночь на то потратил", – сказал он как-то без толики смеха, запив кагором. И слова эти врезались ей в память вместе с другими обрывками его поучительных фраз, иногда спасавших девушке жизнь.
По Георгию она всё же не скорбела. В конце концов к этому её приучил орден. "Те, кто всего себя борьбе отдал, заслуживают не скорби, но уважения". Про послушников, конечно же, так не говорили, однако только недавно она поняла, почему. Они все, почти весь орден, были инструментами, просто кого-то из них сложнее заменить, поэтому те и считались более значимыми.
От мыслей медленно перегружалась голова. Октавия могла зайти к ней лишь пару раз на дню, не задерживаясь надолго, дальше Жанетт была предоставлена сама себе, пока однажды, проснувшись от ноющей боли в ноге, она не обнаружила кота возле своих ног. Тот свернулся калачиком, согревая её проткнутое бедро.
– Он слишком уж к тебе ломился. Проходу не давал, – Октавия, поставив свежесваренный суп на подоконник, присела на другой краешек кровати, погладив Штрауса, – Через два дня нам придётся отсюда убраться. Уйдём глубокой ночью, пока все спят.
– Куда мы пойдем? – прохрипела Жанетт, но тут же закашлялась, натянув повыше одеяло.
– Простыла? – она приложила ладонь к её лбу. Тот был горячим.
– Кажется. Тут довольно холодно.
– Ещё бы. Знаешь, сколько этому замку лет? Тут негде спрятаться от сквозняка, – встав с кровати, она подошла к подоконнику и, взяв поднос с супом, поставила ей на колени, – Поешь – согреешься. Тебе нельзя сейчас болеть, – достав портсигар со спичками, она зажгла предпоследнюю сигарету, тут же поднеся её к прорези для рта. Лишь после глубокого вдоха Октавия заговорила вновь, – Я не знаю. Нет больше родного местечка, где можно всегда укрыться. Ни у тебя, ни у меня. Отправимся куда-нибудь подальше. Где никому не будет дела до новых лиц, и... – она постучала ногтем по маске, – ...чужих тайн, – дым поднимался всё выше по стене, но сдувался холодными порывами воздуха, рассеиваясь в пространстве. Она долго смотрела на места предполагаемых щелей, пока резко не вскочила, бросив напоследок, – Есть одна мысль.
Дверь стукнула, и вновь всё на время затихло. Однако вскоре Октавия вернулась, держа в руках горшок с засохшим ростком и кожаную старую сумку. Поставив принесённые вещи на подоконник, она раскрыла сумку, став в ней что-то искать.
– Были у меня где-то семена... – прокопавшись пару минут, она устало вздохнула, ткнув сумку рукой, – Может, ты мне поможешь? Мне нужно что-то морозостойкое, – Жанетт протёрла глаза, не поверив в увиденное. Кожа на сумке потемнела, скрючилась под распахнувшимся жёлтым глазом, затряслась, выплюнув одно семечко прямо Октавии в руку, – Хм. Туя. Неплохо.
– Это та... сущность?
– Да, он самый. Переселила его в то, что под руку попалось, а-то оставлять его одного опять на сотню лет как-то не хотелось, – грустно усмехнулась она. Закопав семечко в землю и поставив горшок под окно, ведьма немного отошла, задрав длинные, скрывавшие кисти рукава своего чёрного платья.
Острые ногти направились на горшок. Под едва слышимый шёпот из земли поднимался росток. Стебель его медленно покрывался корой, ветвился, всё больше расползаясь по стене и пуская молодые хвоинки.
– Теперь, думаю, не будет сквозить, – гордо сказала она, отряхнув руки. Жанетт аккуратно сползла с кровати, став рассматривать появившийся зелёный лохматый ковёр. Мягкие хвоинки щекотали ладонь, а сам вид живого дерева в каменных стенах радовал глаз. Однако среди яркой зелени она заметила распустившийся красный бутон, придававший туе особенно сладкий аромат.
– Гляди, он расцвёл.
– Странно. На него я не тратила своих сил, – сев на корточки, Октавия вдохнула его запах, – Нежный.
×××
Дни пролетели незаметно. Большую часть времени Жанетт лежала в обнимку с котом, ожидая каждой встречи, что становились всё реже и короче. Для нее, человека, привыкшего помногу ходить на природе или заниматься бытовыми делами, сидеть в четырёх стенах оказалось настоящей пыткой, но она продолжала держать данное слово. Её потрёпанное платье и нитки с иголкой стали для неё отдушиной – давно Жанетт спокойно и не спеша не зашивала вещи.
Вечером, когда уже стемнело и на небе появилась луна, что своим красным цветом тревожила ещё сильней и так взволнованную девушку, откуда-то внизу стали слышаться чужие голоса. Всё больше «людей» проходило мимо её комнаты, заставляя вздрагивать всякий раз, стоило кому-то остановиться у двери. Кот сидел напротив входа, стуча по полу хвостом, готовый бросится вперёд навстречу неизвестности.
Ближе к полуночи, когда Жанетт уже прикрывала глаза в полудрёме, в комнату ворвалась Октавия, быстро захлопнув за собой дверь. В руках она держала небольшой чемодан и кучу чёрного меха.
– Все спустились вниз. Ритуальный зал в эту ночь уже вряд ли кто покинет. Теперь нам никто не помешает уйти, – сказав это, она кинула часть меха Жанетт, что оказалась длинной, до самых её пят шубой.
– Оденься, а-то околеешь. Снаружи лютый мороз. А нам над горами лететь полчаса, не меньше, – одним движением надев свою шубу, завязав на ней пояс, Октавия, как ни в чём не бывало, посмотрела на оторопевшую от её слов Жанетт.
– Что, прости, делать?!
– Я тебя прощаю, – усмехнулась она, продолжив в куда более серьёзной манере, – Лететь нам придётся. На метле. Уж извини, переместить нас туда, не знаю куда, я не могу. Да и сил мне вряд ли хватит.
– Не думала, что ведьмы и впрямь на мётлах летают.
– Только в крайних случаях. Знаешь, как ужасно затекает спина после долгого полёта? Даже представить страшно, – отвернувшись, она выпрямилась, размяв немного плечи, но, услышав тихий смешок, сама едва подавила порыв рассмеяться, – Скоро будет не до смеха. Наш путь лежит на север. Это дней пять дороги. Кстати, о дороге, – без тени улыбки обернулась она, – нам пора.
×××
Стук бубна, перекликавшийся с мужским басом, содрогал весь замок, осыпая каменную крошку в его проходах и колыша пламя факелов. Октавия шла впереди, выглядывая из-за углов на поворотах.
– Всё, можно выдохнуть. В конце коридора есть лестница на крышу, там и мётлы стоят. С неё-то мы и улетим.
Однако расслабиться Жанетт так и не смогла. Укутавшись в шубу до кончика носа, она всё металась глазами по сторонам в попытках уловить движение. Красные лучи, окрашивавшие серые стены кровавыми разводами, мешали привыкнуть к темноте.
Чем ближе они были к концу коридора, тем больше её смущала тень между окнами, разительно отличавшаяся от остальных.
– У меня плохое предчувствие. Ты видишь эту тень?
– Какую? Тут полно теней. Ночь же.
– Эту, – она указала пальцем, – Странно выглядит. И почему-то... – тень качнулась, – на человека похожа.
Во мраке мелькнули два серых огонька. В алом свете показалась босая нога, вслед которой вышла и сама её хозяйка. Посох стучал по земле подле неё, пробивая каждый шаг.
– Октавия, что ты крадёшься во тьме в собственном доме? Почему не помогаешь дедушке с зельем?
Октавия даже не моргнула в отличие от Жанетт, что, завидев Морану, спряталась за ведьминой спиной, с ужасом выглянув из-за плеча.
– Он справится и без меня.
Удары посоха отзывались звоном в ушах, а пустой взгляд словно жёг кожу.
– Вижу, крыса твоя довольно живуча. Всё-таки успела добежать.
Рука Октавии дрогнула, медленно сжавшись в кулак.
– Пасть свою заткни гнилую – тухлятиной несёт, – неожиданно рявкнула она после недолгого молчания, – На кой чёрт, скажи мне, ты вообще взялась её истязать?! Других людей тебе было мало?! Я не просила мстить.
– Я тебе сделала одолжение. Теперь, когда девчонка будет думать о Копье, о предательстве, она вспомнит, к чему все это может привести.
– Хорошее оправдание пыткам, что тут сказать. Ты, наверное, каждого человека так от Копья отлучала. Интересно, где они сейчас? – сквозь маску просачивались следы злобного оскала, проявляясь в прищуренных зелёных глазах. Однако Морана словно и не видела этого, всё также спокойно кружа вокруг неё подобно коршуну над умирающей добычей.
– Будто твои руки чисты. Ты такой же палач, как и я.
– И я жалею об этом, – чуть тише обычного проговорила Октавия, заставив ту замереть. Жанетт, видя, как волновалась ведьма, слегка прислонилась к окаменевшей спине, – Чужая смерть не принесла мне ничего, кроме пустоты. Даже тот экзорцист, что подписал матушке смертный приговор... – Морана резко обернулась. Впервые Жанетт показалось, что на безразличном лице что-то промелькнуло, – Глядя на его истерзанный труп, я не почувствовала облегчения. Только боль, – подрагивавшей рукой поправив маску, ведьма вдруг тронулась с места, отойдя от Жанетт и осторожно подбираясь к Моране, так и не поднявшей на неё взгляда, – Как матушка со своими взглядами вообще тебя терпела? Или ты врёшь про приближённость к ней? – чуть ли не склонившись к её уху, она прошептала: думаю, так оно и было. Иначе почему я тебя не помню.
Только тогда Морана обратила на неё свой взор.
– Так ты сама в этом виновата.
– В каком это смысле? – отшатнулась она, не ожидав такого ответа.
– Ты не оставила мне выбора. Твоё упрямство и жажда ответов всё испортило. Ты не хотела ждать, так ведь? Тебе нужно было всего лишь подождать. Но нет. Ты решила, что куда лучшей идеей будет сбежать от ведьмы, что я к тебе приставила, и вернуться. Слышала ведь крики, и всё равно вернулась. – не понимая, о чём та говорит, Октавия хотела её перебить, но не смогла, – Корнелия тебя к такому не готовила. Вижу, возраст в тебе это так и не исправил, – каждый тихий шаг, приближавшийся к ней, заставлял Октавию пятиться, пока та не уперлась спиной в подоконник. Багровый свет залил бледную кожу, вспыхнув в серых глазах зловещим огнём, – Считаешь, что я вру? Я помогу тебе вспомнить. Но знай, что ты об этом пожалеешь.
Октавия даже не успела ничего предпринять, как чужая ладонь с силой легла на её лоб, так же внезапно отпустив. Казалось, время замедлило свой ход. Ведьма, как заворожённая, уставилась в одну точку перед собой, не смея пошевелиться. Только её пальцы со временем всё больше подрагивали, сводя мелкой судорогой и запястье.
Пустой взор, медленно расплывавшийся от влаги, уставился на Морану.
– В кого ты превратилась... – сказал почти не слышный голос.
– В того, кем была всегда, – всё так же непринуждённо ответила она, вдруг повернувшись к Жанетт. Та стояла, как вкопанная, не зная, что предпринять, и лишь смотрела, как её живой кошмар неторопливо подходил всё ближе, – Давно я не сжигала обители твоих друзей-крысёнышей. Надо бы навести им визит, – от прикосновения чужой руки, до боли сжавшей ей плечо, она забыла, как дышать, – Береги.
Морана украдкой глянула на Октавию, взявшуюся дрожащими руками за макушку, и ушла прочь, растворившись во темноте. Стоило той исчезнуть, как Жанетт так быстро, как могла ей позволить больная нога, подбежала к ведьме, обняв ту за стиснутые напряжением рёбра. Октавия колебалась. Колебалась долго, прежде чем вжалась в неё, зарывшись лицом в мягкой шерсти.