Глава 52
К середине второй недели я поняла, что не могу больше откладывать встречу с Юки. Она была моей единственной подругой, не считая Эммы, и я бы, конечно хотела попрощаться с ней, но... все эти дни я пыталась отгонять саму мысль об отъезде, и признаться в этом Юки означало мое окончательное примирение с неизбежным.
Решившись, я набрала ее номер и она, не без удивления — ведь в это время я должна была быть в школе — согласилась, чтобы я приехала к ней поговорить.
Когда мы подъехали, Юки уже ждала нас у входной двери своего дома. Увидев мотоцикл, она замерла, ее глаза округлились, и она неловко помахала нам рукой.
— Т/и! — она подскочила, обнимая меня, но ее взгляд то и дело скользил в сторону Майки. — А это... это и есть твой Майки?
Я рассказала ей о нем почти сразу, еще в самом начале, но она так никогда и не видела его вживую — только собирала слухи о «непобедимом Майки» из Тосвы и охала от моих рассказов.
— Ага, — я улыбнулась, чувствуя, как он подходит ближе, обнимая меня за плечи. — познакомьтесь, это Юки, а это Майки.
— Тот самый, — с усмешкой в голосе, кивнул он.
Юки слегка покраснела, и я заметила, как она с любопытством разглядывает его. Она явно была впечатлена, настолько, что ее обычная болтливость куда-то пропала.
— Очень приятно. Я... э-э-э, слышала о тебе, — запнулась она. — Т/и рассказывала, ну и... э-э-э... вообще...
Я спросила, как она себя чувствует и Юки, немного осмелев, ответила, попутно начав болтать про какие-то школьные сплетни. Майки, скучая, отошел он нас, прислонившись к Бабу́. Собравшись с духом, я решила, что настала пора рассказать ей.
— Юки, — тихо начала я, — мне надо тебе кое-что сказать.
Она насторожилась, и я, набрав воздуха, выпалила:
— Я переезжаю в Саппоро. Через неделю.
Ее глаза расширились, и она замерла, будто не веря в это.
— Что? Но... как? — Юки посмотрела на меня, потом на Майки, и ее голос дрогнул. — Ты серьезно? Ты же... ты моя единственная настоящая подруга.
Смотря на ее резко погрустневшее лицо, я почувствовала, как слезы подступают, но, глубоко вздохнув, опустила глаза, продолжив:
— Отцу дали новую работу там. Поэтому я не смогу остаться. Родители настаивают, хотя я бы и сама не хотела бросать здесь тебя и...
Я не выдержала, и слезы покатились по щекам. Юки кинулась ко мне с объятиями. Я уткнулась лицом в ее плечо, слезы потекли еще сильнее, капая на ее кофту.
— Ох, Т/и, моя хорошая, — тихо зашептала Юки. — Не плачь, пожалуйста. Я сейчас тоже разревусь.
— Юки, я... я не хочу уезжать, — всхлипнула я, голос дрожал. — Это так тяжело. Все, кто мне дорог — ты, Майки, Эмма... вы все останетесь здесь, а я...
Она молчала несколько секунд, просто прижимая меня к себе, а потом отстранилась, вытирая свои глаза тыльной стороной ладони. Ее взгляд был полон той же боли, что сейчас сжимала мне грудь. Она попыталась улыбнуться, хоть это и вышло немного криво.
— Не плачь, — тихо сказала она, хотя из ее глаз тоже текли слезы. — Т/и, дорогая, послушай меня. Ты — моя подруга, и никакое расстояние этого не изменит, понимаешь? Это не конец света, а просто другой город. Мы будем переписываться, созваниваться, я буду засыпать тебя сообщениями, как и всегда!
Она мягко улыбнулась, вытирая мои слезы:
— Я тебе буду присылать все сплетни про школу! А ты мне — про свою жизнь на новом месте. И когда я приеду к тебе в гости, мы будем есть местный рамен или... не знаю, крабов? Там же большие крабы, да?
Я невольно хихикнула сквозь слезы, представив, как Юки пытается справиться с огромным крабом. Она заметила мою реакцию и улыбнулась шире, от того, что смогла меня немного отвлечь. Я кивнула, чувствуя, как ее слова окутывают меня теплом.
Юки взяла меня за руки:
— Обещай мне, — сказала она, глядя своими красными заплаканными глазами в мои такие же, — обещай, что мы будем переписываться каждый день! И что ты не забудешь свою Юки, даже за миллион километров! Хорошо?
— Обещаю, — прошептала я, и вновь обняла ее.
Все это время Майки так и стоял молча у мотоцикла, наблюдая, как мы с подругой обнявшись, ревели, содрогаясь от слез.
Юки пригласила нас в дом, где мы пили какао, а Майки засел за видеоигры. Мы договорились, что позже она тоже зайдет к нам в гости.
Когда вечером мы ехали с Майки домой, перед глазами у меня все еще стояло зареванное лицо Юки, пытающейся меня успокоить. Это было невыносимо. А что будет, когда я буду прощаться с Майки? Ведь это будет уже так скоро... Ветер бил в лицо, а в моей груди разрасталась тоска — наше время утекало как песок. Будто чувствуя, как я тону в своих страхах, Майки молчал, лишь иногда сжимая мою руку, обнимавшую его за талию.
Последние дни прошли как в тумане. Мы с Майки почти не говорили о переезде. Мы проводили ночи вместе, и его нежность, его тепло были моим спасением. Иногда мы просто лежали, обнявшись, и он шептал мне что-то смешное. Часто наши поцелуи перерастали в нечто большее, и я тонула в нем, забывая обо всем.
Мой последний вечер в Токио был на удивление холоден и тих. Мы решили провести его дома — там, где тепло, где все началось, где стены хранили эхо нашего смеха, наших шепотов, наших стонов. Никаких поездок, никаких друзей, только мы вдвоем, под тусклым светом настольной лампы, с пледом, накинутым на ноги, и стопкой старых комиксов, разбросанных по полу. За стенами гаража шумел город, но внутри было так спокойно, будто время замерло, давая нам передышку перед неизбежным.
Я сидела на краю кровати, скрестив ноги, Майки был рядом, его голова лежала на моих коленях, светлые волосы растрепаны, а глаза — черные бездонные бесконечные озера — пристально смотрели на меня снизу вверх. Его пальцы то и дело касались моих рук, выводя на коже легкие круги, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждый их миллиметр. Внутри меня все сжалось от этой нежности, она была такой сладкой и такой безжалостно острой одновременно, сильно впиваясь в мое сердце.
Как я смогу жить без этого? Без его прикосновений, которых будто лепят мою истинную форму, в которой я чувствую себя по-настоящему целой?
Тут же пытаясь прогнать эти мысли, я жадно втянула воздух, но мое горло уже схватило, а глаза начали намокать.
Майки, заметив это, моргнул и, встав с моих колен, пододвинулся ближе. Его рука скользнула под мою футболку, ладонь легла на талию, обнимая меня — теплое, уверенное прикосновение, от которого по телу пробежала знакомая дрожь.
— Пирожок, — с мягкостью в голосе прошептал он. — Пожалуйста, не грусти. Все будет хорошо.
Он притянул меня вниз, и я легла рядом, уткнувшись носом в его шею. Запах его кожи и волос — смесь выхлопа мотоцикла, мыла и чего-то только его, дикого, теплого, терпкого — обволакивал меня как одеяло. Я вдохнула глубже, пытаясь запомнить этот аромат навсегда.
— Я бы так хотела не грустить, Майки, — еле слышно сказала я. — но я боюсь...
Я бы никогда не смогла признаться ему, чего именно я боялась. Я боюсь, что завтра утром все кончится. Что я сяду в машину, которая увезет меня далеко-далеко, и Токио, моя жизнь, этот дом, и он — все это уйдет в прошлое. А Майки... он останется здесь, со своей семьей, со своей бандой, с друзьями. Будет ли он скучать так же, как я? Или его так закрутит жизнь, что я стану просто воспоминанием из прошлого?
Я боялась, что он забудет меня.
Будто почувствовав мои мысли, он развернул мое лицо к себе, его губы коснулись меня — поцелуй был медленным, почти отчаянным. Не жадным, как раньше, а полным любви и тихой боли. Его руки обвили мое тело, прижимая так крепко, будто он хотел слиться со мной, стать одним целым.
— Черт, пирожок, — донеслось до меня глухо, когда Майки зарылся лицом куда-то вглубь моей одежды, я чувствовала, что его сердце колотится слишком сильно. — завтра ты уезжаешь, а я даже не знаю, как дышать без тебя. Ты — мой якорь в этом безумии. Без тебя все станет серым и пустым, понимаешь?
Я протянула руки к его спине и нежно прикоснулась, поглаживая его.
— Ты сильный, Майки, ты все сможешь. Я верю в тебя. И... и я люблю тебя, больше жизни. Мы справимся.
Когда он отстранился, в его глазах мелькнула тень — именно та, которую он всегда прятал за своей улыбкой, эта непроглядная страшная тьма, которую я уже так давно не встречала в нем.
— Расскажи мне что-нибудь, — поглаживая его ладонь, попросила я, чтобы разогнать тишину. — Про нас. Про то, что будет.
Майки улыбнулся, но глаза его все еще оставались пустыми.
— Будет все, как раньше, — уверенно сказал он. — Я приеду к тебе, и мы вместе отметим Новый год. Будем кататься на мотоцикле по снегу, там же полно снега, да? Буду постоянно бесить своим появлением твоего отца, он то думал избавится от меня, но не тут-то было! Найдем закусочную с тайяки. А до этого я буду звонить каждый день, даже если ты устанешь от моих глупостей.
— Врунишка, — я с теплотой ткнула его пальчиком в нос. — Ты же ненавидишь телефоны.
— Ага... — Майки натужно вздохнул, — но ради тебя придется потерпеть.
Я кивнула, прижимаясь ближе к нему. Мы просто лежали, слушая дыхание друг друга. Его сердце билось под моими руками у него на груди — ровный, сильный, размеренный стук, который немного убаюкивал меня. Мысли кружились у меня в голове.
Я люблю его. Больше, чем могла бы себе представить. А эта разлука... она как испытание. Если мы выдержим, то навсегда. А если нет? Нет, мы выдержим. Должны.
Я зажмурила глаза, чтобы не заплакать. Знаю, что не могу остановить время, не могу отменить переезд. Но здесь, в его объятиях, я чувствовала себя дома. И, прижавшись лицом к его груди, я молилась, чтобы это тепло осталось со мной навсегда.
Время тянулось как патока. Мы не спали, только шептались — о глупостях, о воспоминаниях. О той ванне, где все началось, о сгоревшей кухне, о наших любимых местах. О ночах, когда мы были единые в нашей страсти. Его руки не отпускали меня, а мои — его. Когда рассвет начал пробиваться в окно, Майки нежно поцеловал меня в лоб.
— Я люблю тебя, пирожок, — сказал он. — Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, не хочу, чтобы ты была далеко.
Я посмотрела ему в глаза, пытаясь целиком провалиться в эту беспроглядную тьму, чтобы навсегда остаться с ним, но, чувствуя накатывающие слезы, опустила взгляд.
Это не конец.
— Я вернусь к тебе, Майки. Я обещаю, что вернусь к тебе.
Утро было серым и прохладным, словно природа тоже оплакивала нашу разлуку. Небо висело низко, придавливая город, воздух казался густым, пропитанным запахом бензина и мокрой грязи.
Мы с Майки ехали на мотоцикле — не как обычно, так, что ветер хлестал меня по лицу, а медленно, будто он хотел растянуть каждую секунду нашего пути.
К дому родителей мы подъехали ровно в оговоренное время — девять утра. Двигатель заглох, и тишина обрушилась на нас, тяжелая, как свинец. Я сидела сзади, обхватив его, прижимаясь щекой к его спине, и не хотела разжимать руки.
Майки снял шлем, его светлые волосы растрепались от ветра, он повернулся ко мне, аккуратно помогая спуститься. Я мельком заглянула ему в глаза — эти черные омуты, в которых я тонула столько раз, будто покрылись бледно-серой пеленой, а под ними залегли тени бессонной ночи.
Машина отца уже стояла у обочины, багажник был открыт, загруженный коробками и сумками. Отец тащил последние пакеты с вещами. Он увидел нас, выпрямился, вытирая пот со лба, и приветственно кивнул нам. Мама стояла рядом, скрестив руки на груди, ее лицо было напряженным. Когда они увидели нас, оба выдохнули — видимо, они всерьез боялись, что я не приду совсем.
— Наконец-то, — сказал отец, выпрямляясь и подходя ближе. Его взгляд скользнул по мне и Майки. — Мы уже все погрузили. Ждали только тебя.
Я стояла на асфальте, ноги казались ватными, в груди росло давление, будто воздух вокруг сжимался. Майки стоял рядом, его рука все еще была в моей, я ясно чувствовала тепло его ладони.
Не плачь, только не плачь. Держись. Ты сильная.
Мама подошла, коротко обняв меня, погладила по плечу, затем так же коротко обняв Майки, отошла и села в машину, не сказав нам ни слова.
Отец протянул руку Майки, пожимая ее по-мужски крепко:
— Береги себя, парень. И... спасибо, что привез ее.
Майки кивнул, и тихо ответил:
— Не за что. Удачи в Саппоро.
Отец бросил последний взгляд на нас и ушел к водительскому месту, давая нам время попрощаться.
Они все понимают, но... им все равно.
Я повернулась к Майки, и весь мой мир сузился до его лица — растрепанных светлых волос, черных глаз, которые всегда горели огнем, но сегодня тьма в них была мутная и болезненная. Он шагнул ближе, взял мои руки в свои — его ладони были теплыми, и от этого прикосновения внутри меня опять все перевернулось вверх дном.
Не плачь. Не делай еще тяжелее.
Я старалась держаться — выпрямила спину и сглотнула ком в горле, но слезы все равно стояли в глазах, жгучие, как кислота. Они не катились, но блестели, делая взгляд размытым.
— Майки... — прошептала я, голос дрогнул, как струна на грани разрыва.
«Как я буду без тебя? Как я буду просыпаться без твоего тепла, без твоего смеха?» — хотела сказать я, но слова застыли в горле.
Он притянул меня ближе, обнимая так крепко, что я почувствовала биение его сердца — быстрое, отчаянное. Его подбородок лег на мою макушку, и я уткнулась носом в куртку, последний раз вдыхая его запах.
Его дыхание коснулось моих волос, и он тихо прошептал:
— Ты мое солнышко. Помни это, — хрипло сказал он, его голос был надломленным, хотя он пытался звучать уверенно. — Это не навсегда. Слышишь? Я приеду. И ты вернешься. Мы выдержим, да?
Он чуть отстранился, взял мое лицо в ладони — его большие пальцы нежно стерли влагу с моих ресниц, и в его глазах я увидела отражение своей боли: слезы, которые он сдерживал, делая его взгляд еще глубже.
Он приблизился, его поцелуй был отчаянным — губы прижались к моим с такой силой, будто он хотел впитать меня в себя, запечатать в себе навеки. Не жадный, не страстный, а полный муки поцелуй, соленый от моих слез. Мои руки дрожали на его спине, я вцепилась в куртку, не желая его отпускать.
Я отстранилась первой — если я не сделаю это сейчас, то не сделаю уже никогда. Слезы катились по щекам — горячие, жгущие.
— Я люблю тебя, Майки, — прошептала я, мой голос надломился. — Помни это. Каждый день.
Он кивнул, его губы дрогнули в улыбке — настоящей, но разрывающей мне сердце.
— Я тоже люблю тебя, т/и, больше всего в жизни. Иди. Иди, пока я не передумал и не украл тебя.
Не в силах сказать больше, его пальцы соскользнули с моих плеч, оставляя лишь зимний холод.
Отец посигналил сзади — меня ждут.
Отвернувшись, я твердо зашагала к машине, но каждый шаг был словно воткнувшийся в меня кинжал. Я сжала ладони на груди.
Если это не конец, то почему так больно? Меня будто разрывают на две части. Я люблю его. Боже, как я его люблю. Это не должно кончаться так.
Машина была уже заведена. Отец смотрел в зеркало, мама — в окно, но мне было все равно.
За мной захлопнулась дверь. Машина тронулась, и улица поплыла назад, унося с собою часть меня.
Родители что-то говорили мне, но я не слышала их. Я смотрела на Майки — он стоял там, держа руки в карманах, ветер трепал его волосы, а в его глазах блестели слезы.
Мы встретимся, Майки. Иначе не должно произойти, это неправильно, не справедливо.
Я всхлипнула и прижала ладонь к стеклу, за которым еще было видно его удаляющийся темный силуэт.
Майки остался там, у моего покинутого дома, становясь все меньше и меньше. Мой дорогой Майки — непобедимый, но такой хрупкий внутри, мой Майки.
От слез я уже ничего не могла разобрать ничего за стеклом. Последние мгновения, когда я могла разглядеть его, смыли соленые капли из моих глаз. Я тупо продолжала смотреть в сторону окна — за ним мелькали дома и машины, и люди — мне ничего из этого было уже не нужно.
Я закрыла лицо руками, заливаясь в слезах. Боль во всем теле пронзала меня. Внутри все горело: воспоминания о наших ночах, о его поцелуях, о том, как он шептал мое имя с такой нежностью — все это крутилось у меня в голове причиняя лишь ужасную боль. Я выла от тоски, от того, чего меня лишили, о моем потерянном счастье.
Я почти не помню, как пережила путь до Саппоро. Кажется, я лишь плакала, пока обессиленная не свалилась в болезненный дурманный сон, в котором мне снились мои воспоминания про Майки, замешанные с абсурдными сомнамбулическими ситуациями.
Вздрогнув, я очнулась от очередного кошмара, обнаружив себя на заднем сидении отцовской машины. За окном уже было темно, машина не двигалась. Не понимая, что происходит, я вновь провалилась в сон.
В следующий раз я проснулась от урчания в животе и замерзших рук. Машина двигалась, плавно укачивая меня, как младенца в люльке. Я натянула на себя упавший плед — откуда вообще он у меня? — и поднявшись, посмотрела в окно. Там была все та же темнота, но, в освещавших дорогу фонарях, я отчетливо увидела белые коридоры из снега, обрамлявшие дорогу.
Видимо, услышав шум, с переднего сидения ко мне повернулась мама, заботливо протянув пакет с едой. Хоть мой живот и сводило от голода, но при виде еды меня начало лишь тошнить.
Тихо поблагодарив ее — кажется у меня совсем пропал голос — я лишь выпила воды и, свернувшись калачиком в пледе, отрешенно смотрела на падающий снег в свете фонарей до конца нашего пути.
Я плохо помню и последующие дни.
Сначала нас поселили в гостинице, затем мы переехали в наш новый дом — но мне было все равно. Жизни мне придавал только телефон и наши непродолжительные разговоры с Майки. Я не смогла сдержать слез, когда вновь услышала его голос. Эти несколько минут давали мне заряд энергии, чтобы прожить весь следующий день.
Меня отвели показать новую школу, куда я отправлюсь учиться сразу после рождественских каникул.
Я ходила с родителями смотреть город, украшенный праздничной иллюминацией.
И снег вокруг, очень много снега.
Все это было для меня лишь каким-то дурным сном. Я жила надеждой о встрече с Майки на Новый год, как мы договаривались перед моим отъездом.
Но этим планам тоже не суждено было сбыться.
Накануне в горах поднялся снежный шторм, и дороги совсем занесло. Майки порывался все же поехать в любую погоду, но я остановила его, беспокоясь за его жизнь.
Мое сердце разрывалось от разлуки с ним.
Из-за стресса и непривычки к здешнему настоящему зимнему холоду, который в Токио может только снится, слякоти и влажному климату, я серьезно заболела, подхватив ангину.
Лишившись голоса, я переписывалась с Майки сообщениями, как все эти дни с Юки, но письменно наше общение заметно сдало позиции.
В итоге, я пропустила из-за болезни несколько учебных недель.
Наконец, я начала ходить в школу, и учеба, оставшаяся моим единственным занятием в жизни, захватила меня с головой. Занявшись настоящими делами, мне стало лучше — горе от разлуки с Майки уже гораздо меньше посещало мои мысли.
Так прошло несколько месяцев. Мы все так же созванивались с Майки, но это происходило все реже и реже.
Как бы я не старалась успокаивать себя, но мысль о том, что на расстоянии наши отношения медленно и неотвратимо угасают, навязчиво крутилась у меня в голове.
Мы не могли увидеться в живую — он категорически был против ехать без Бабý на поезде, а, как минимум, до весны ему было опасно приезжать сюда на мотоцикле из-за постоянных снегопадов и непогоды, так что о скорой встрече не могло быть и речи.
От всех пугающих мыслей об этом у меня было одно лекарство — учеба.
В какой-то день в конце февраля Майки и вовсе перестал отвечать мне. Его телефон был выключен.
Я пыталась успокоить себя, придумывая разные причины этого — наверняка этот дурашка потерял его в бардаке своей комнаты или попросту забыл зарядить.
Дни шли, ответа от Майки так и не было.
Я попыталась набрать телефон Эммы, но и ее номер тоже был вне зоны доступа к сети.
Мне это не нравилось. Я совсем ничего не понимала. Что произошло?
За время обучения в новой школе, у меня появилась пара знакомых дружелюбных ребят, с которыми я ходила в перерыве на обед. Они спрашивали меня, почему я так погрустнела. Я не призналась им, что что-то в моей жизни не так.
Дни тянулись бесконечно. Чтобы хоть как-то не сойти с ума, я забивала все свое свободное время дополнительными занятиями.
Никто не знал о причине моего внутреннего беспокойства. Лишь оставаясь в одиночестве в стенах своей комнаты, я горько плакала, зарывшись лицом в подушку.
Я не хотела верить, что все закончилось, но, кажется, все действительно было так. Я боялась, что моя жизнь в Токио станет прошлым, воспоминанием, и так действительно произошло.
Наконец, в очередной раз, попытавшись позвонить Майки, и, как обычно, услышав лишь голос автоответчика о недоступности, я твердо решила закончить для себя эту историю, чтобы не причинять себе каждый раз эту невыносимую боль.
Мои пальцы дрожали, когда я блокировала и удаляла все старые номера из моей жизни в Токио — староста класса, какие-то одноклассники, какие-то знакомые, с которыми я общалась только в детстве, Юки, Эмма, Майки... Нет. Мои пальцы застыли над последней строчкой в записной книге. Я не могла ее удалить.
Не глядя, я выключила телефон и кинула его подальше в угол.
Мои глаза вновь заливали слезы, я понимала, что мой поступок детский, незрелый, но я уже не могла выносить этих внутренних мучений. Нужно было закрыть этот период жизни, хотя бы таким символическим образом, и просто стараться идти дальше.
В конце концов, ведь у тебя есть мечта, правда, т/и? Вот и иди к ней.
И вновь бесконечные уроки, домашние работы, контрольные, курсы, занятия.
Незаметно за моей занятостью, в этом вечно мокром, снежном городе, начало заметно теплеть. Сквозь тучи, прорывалось небо красивой чистой лазурью, солнце показывало свои первые теплые лучи — кажется, уже наступила настоящая весна.
Я с тоской смотрела в окно на меняющуюся природу, чувствуя необъяснимую тревогу, как только отвлекалась от своей маниакальной зубрежки. За эти месяцы, я старалась подавить все свои чувства, чтобы не ощущать ничего — поэтому сейчас, я была лишь безжизненной внешней оболочкой, совершенно мертвой внутри.
Обняв себя руками, я закрыла глаза прислушиваясь. Мое сердце — живо? Бьется ли оно еще? Почувствовав внутри себя глубокий глухой удар, я вздрогнула. Одновременно с этим на столе завибрировал телефон.
Неизвестный номер.
Я не сразу узнала высокий, почти писклявый голос Юки. Зато она сразу узнала меня, заверещав в трубку от восторга.
У меня на глазах вновь выступили слезы, но не от горя, в котором я жила последние полгода, а от полузабытого призрачного чувства радости.
Но моя радость от повторного обретения старой подруги, вскоре сменилась шоком. Ошарашенно я слушала все последние новости из Токио.
Слушала о том, что Майки повздорил с другой бандой, что в ходе этих разборок убили Эмму, что Тосвы больше нет, Майки не ходит в школу, и никто не знает, где он.
Я слушала и не верила в это. Не верила, что это все правда. С ним не могло все это произойти. А Эмма? Нет-нет-нет!
Я не могла вымолвить ни слова.
Юки, извинившись, что принесла плохие вести, сказала, чтобы я держалась, и что она обязательно перезвонит мне позже.
Меня трясло.
Еле попадая пальцами по кнопкам мобильного, я нашла номер Майки и нажала кнопку вызова. Тишина. Звенящая, гробовая тишина.
Через пару минут, пытаясь осознать произошедшее, я резко спустилась вниз к родителям, потребовав отпустить меня в Токио прямо сейчас.
Они ответили непримиримым отказом. Как будто я ожидала чего-то другого.
Не находя себе места от шока и бессилия, я вышла на улицу и долго-долго бездумно шла. Когда уже совсем стемнело, я вытащила из кармана телефон, игнорируя все пропущенные звонки от родителей, нашла список заблокированных номеров, вычеркивая одну строчку из него, и нажала кнопку вызова.
— Алло? Юки?
***
Парень сидел на холодных черных камнях ограждения набережной и смотрел на воду. Светлые волосы трепал ветер, но он лишь пристально смотрел вдаль на море.
Всё вокруг уходит, а оно такое же.
Такое же, как тогда, пару недель назад, когда он здесь впервые встретил того странного парня.
Никто не мог знать, к чему это приведет. Если бы он только знал, он бы сделал, он бы предпринял что-то...
В груди опять заболело, перехватило дыхание. Он поморщился.
Все случилось. Теперь уже ничего не поделать.
Вокруг него лишь смерть и потери. И виноват в этом только он сам. Он точно это знал. То, что было внутри него — эта черная скверна — вот причина всех бед.
Хотя... кое-что он все-таки может еще сделать.
Может, удастся спасти оставшихся людей, которые были ему дороги, если он покинет их. Надо только сделать так, чтобы они никогда не вернулись, не уговаривали, чтобы они возненавидели его, забыли. Пусть. Зато, тогда они все будут живы. А он, в свою очередь, постарается, чтобы их жизнь была счастливой, пусть и без него.
— Так... Решено, — сказал он вслух, чтобы море тоже стало свидетелем его намерения.
Волны с шуршанием бились о камни снизу.
Но осталось еще кое-что.
Достав из кармана куртки телефон, он посмотрел в потухший экран. Он ничего не писал ей уже неделю. Наверное, она очень волнуется. Сердце вновь сжалось. В мимолетном порыве его рука дернулась, потянувшись к кнопке включения.
Нет, стой. Не будь эгоистом. Со мной она в опасности. Я должен спасти ее любой ценой.
— Прости за это всё, пирожок, — обратился он к выключенному мобильнику. — Это в последний раз. Больше я никогда не сделаю тебе больно.
Что-то капнуло на темный экран. Дождь? Осмотревшись, он с удивлением понял, что капает из его глаз. Надо же. А он думал, что в нем, после всего случившегося, уже не осталось слез.
— Извини, — еле слышно прошептал он и выпустил телефон из рук, прямо в темную беспокойную воду.