Короткий метр против длинной плёнки

Три дня после вечеринки Адель чувствовала себя разбитой. Не физически — с телом у неё всё было в порядке, танцы и режим давали о себе знать. Разбитой была какая-то внутренняя пружина, которую раньше она даже не замечала, а теперь та скрипела и норовила выскочить из пазов.

Она сидела перед монитором, готовясь к вечернему стриму. Рядом на столе стояла кружка с остывшим чаем, лежал блокнот с планом, но мысли были не о завтрашнем эфире. Мысли были о пятнице. О балконе. О том, как Лаурита смотрела на неё в полумраке — не раздевая глазами, а изучая. Будто Адель была сложной картой, которую хочется развернуть.

— Ты огонь включаешь или так и будешь сидеть в потёмках? — в комнату без стука зашла Виолетта, неся в руках тарелку с нарезанными фруктами.

— Я думаю.

— Опасно. — Китана плюхнулась на край кровати, которая стояла у противоположной стены. — Поделишься?

Адель промолчала. Она знала, что Виолетта не отстанет, но надеялась на чудо. Чуда не случилось.

— Это из-за той модели, да?

— С чего ты взяла?

— С того, что ты уже третий день ходишь как пришибленная. Не отвечаешь на сообщения, не смеёшься над моими шутками, даже кофе пьёшь без сахара, а ты всегда пила с сахаром.

— Я не всегда пила с сахаром, — огрызнулась Адель, но тут же поняла, что это неправда. Она действительно забыла положить сахар. Уже три дня.

Виолетта положила тарелку на стол и повернулась к подруге лицом. В её глазах не было насмешки — только тёплая, чуть усталая забота. Китана была старше, опытнее и уже проходила через это: когда человек влезает в твою голову и начинает там хозяйничать без спроса.

— Адель, я не лезу в твою личную жизнь. Но я вижу, что тебя трясёт. И если хочешь поговорить — я здесь.

— Меня не трясёт.

— Ты врёшь. Но ладно. — Виолетта взяла дольку яблока и надкусила. — Тогда расскажи, что ты думаешь о Даше.

Адель выдохнула с облегчением — смена темы была как холодный душ после духоты.

— О Дарье? Она... сложная.

— Это дипломатично.

— А что я должна сказать? Она твоя бывшая. Я не имею права её обсуждать.

— Имеешь. Мы с тобой подруги. А с Дашей мы... — Виолетта запнулась, подбирая слово, — ...запутались.

— Запутались? — Адель повернулась на стуле. — Вы вчера ушли в приватную комнату и пропали на час. Это называется «запутались»?

Виолетта покраснела — явление редкое, почти волшебное. Её бледная кожа с веснушками на носу стала розовой, как у подростка.

— Мы просто разговаривали.

— Ага. Разговаривали. В комнате, где диван, тишина и закрытая дверь.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я волнуюсь. — Адель встала и подошла к окну. За стеклом темнел вечер, зажигались фонари. — Ты полгода её отшивала. Говорила, что всё кончено. И вдруг — приватная комната.

— Иногда люди возвращаются, — тихо сказала Виолетта. — Не потому, что они глупые. А потому, что не могут иначе.

Адель обернулась. В голосе подруги было столько боли, что стало не по себе. Она подошла и села рядом на кровать.

— Прости. Я не должна была лезть.

— Должна. Ты мой друг. — Виолетта взяла её за руку. — Но и ты меня прости, если я сейчас скажу грубость.

— Говори.

— Ты избегаешь Лауриты не потому, что она модель. И не потому, что она женственная. А потому, что она тебе правда понравилась. И это пугает тебя до усрачки.

Адель дёрнулась, будто её ударили. Хотела сказать что-то резкое — в стиле «отвали», «не твоё дело», «ты ничего не понимаешь». Но слова застряли в горле, потому что Виолетта была права. Чёрт возьми, она была права.

— Допустим, — выдавила Адель. — Допустим, я... она мне не безразлична. Что с того?

— С того, что нужно либо идти вперёд, либо закрыть эту дверь и не мучить себя. Ты же терпеть не можешь неопределённость. В «Пацанках» ты всегда знала, куда бить.

— В «Пацанках» были правила. А здесь...

— А здесь жизнь, — закончила Виолетта. — И здесь правил нет. Только твои чувства.

Они сидели молча несколько минут. В соседней комнате что-то гудело — холодильник или ноутбук. Где-то за стеной играла музыка. Обычный вечер в обычной квартире, но Адель чувствовала, что он переломный.

— Я не знаю, что делать, — наконец призналась она. — Я никогда... не встречала таких, как она.

— Таких — каких?

— Которые смотрят и видят. Не мои кудри, не костюм, не третье место. А меня. Понимаешь? С первого разговора. С балкона.

Виолетта молчала, давая ей выговориться.

— И это страшно, — продолжала Адель. — Потому что если она увидит всё остальное — мои сомнения, мои страхи, тупые ночи, когда я плачу в подушку, потому что мама сказала, что я «недостаточно девушка»... если она это увидит и отвернётся — я не вывезу.

— А если не отвернётся? — спросила Виолетта.

Адель не ответила. Потому что этот вопрос был страшнее первого.

В тот же вечер, тремя районами дальше, Лаурита стояла перед зеркалом в своей маленькой, но стильной квартире. На ней была огромная мужская футболка и домашние шорты — ничего от той идеальной модели, которую видели гости вечеринки. Волосы были собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, под глазами — синева от недосыпа.

Она смотрела на своё отражение и не узнавала его. Не потому, что плохо выглядела — нет, даже без косметики и в растянутой одежде она была красива той природной, диковатой красотой, которую агентства любят называть «high fashion». А потому, что в её глазах появилось что-то новое — живое, тревожное, голодное.

Дарья уехала час назад, оставив после себя запах розовых духов и ворох невысказанных слов. Они действительно разговаривали в приватной комнате — почти час, наедине. О прошлом, о настоящем, о том, почему расстались и почему до сих пор не могут отпустить. Дарья плакала, что было на неё не похоже — она всегда улыбалась, даже когда внутри всё горело. Виолетта молчала и гладила её по спине.

— Я скучаю, — прошептала тогда Даша, уткнувшись в плечо Виолетты.

— Я тоже, — ответила та.

Но это не значило, что они вернутся. Слишком много боли, слишком много обид. И всё же вечер был странным — примиряющим, но не залечивающим.

Лаурита не лезла в их дела. Она знала Дарью достаточно хорошо, чтобы понимать: Каплан сама разберётся со своими демонами. Но сейчас, стоя перед зеркалом, Лаурита думала не о подруге. Она думала о той девушке с короткими кудрями, которая сбежала с балкона, как только разговор стал слишком личным.

«Она боится», — поняла Лаурита ещё тогда, на вечеринке. — «Боится по-настоящему, по-крупному. Не толпы, не камер — а себя».

Это было необычно. Лаурита привыкла к другому типу страха: парни боялись отказа, девушки боялись выглядеть хуже, блогеры боялись потерять подписчиков. Но Адель боялась не внешнего. Она боялась внутреннего разрешения — разрешить себе чувствовать.

— Интересная ты, Адель Шайбакова, — сказала Лаурита своему отражению. — И опасная.

Она взяла телефон. В контактах было несколько новых номеров, которые она добавила после вечеринки. Нашла нужный — «Адель (подруга Виолетты)» — и замерла.

«Писать или не писать?»

Если напишет — будет выглядеть навязчивой. А она терпеть не казаться навязчивой. Если не напишет — упустит шанс. А она терпела неудачу ещё меньше.

В итоге Лаурита сделала то, что умела лучше всего: отложила телефон и пошла спать. Решение должно прийти само. Как всегда.

Но оно не пришло. В три часа ночи она проснулась от того, что приснился балкон, ветер и короткие кудри, которые пахнут кофе и дождём.

— Чёрт, — выдохнула Лаурита в потолок.

И поняла, что пропала.