21 глава
От лица Алексея Ветрова
Эти два дня превратились для меня в персональный, детально прорисованный ад.
Я не помню, как донес ее до машины. Не помню, на каких скоростях мы летели в клинику, снося зеркала и нарушая все мыслимые правила. В памяти отпечатался только её невыносимо легкий, обмякший вес на моих руках и пугающая бледность кожи. Моя Таня. Моя сильная, стойкая девочка, которую я, как последний ублюдок, не смог защитить от собственного грязного мира. И самое страшное - внутри нее в этот момент бились еще два крошечных сердца. Наша двойня. Новость, которую мы узнали всего за неделю до этого проклятого утра.
Все два дня я не выходил из этой чертовой палаты. Врачи что-то мямлили про сильнейший шоковый спазм, нервное истощение и колоссальные риски для плодов, но их латынь мало меня успокаивала. Я сидел в кресле у ее кровати, тупо глядя на монотонный шаг кардиомонитора, и внутри меня выгорало всё живое. Я проклинал Марка, проклинал тех ублюдков, что устроили бойню на моем газоне, но больше всего - самого себя. Я молился всем богам, в которых никогда не верил, умоляя забрать мою жизнь взамен на их троих.
Свет в палате был приглушен. Шла вторая ночь. Я держал ее за руку, прислонившись лбом к матрасу, когда почувствовал слабое, едва заметное движение ее пальцев.
Я вскинулся мгновенно, сердце ухнуло куда-то в ребра.
Таня медленно, с видимым трудом открывала глаза. Ее взгляд был блуждающим, затуманенным от лекарств, она явно не сразу поняла, где находится. Липкий страх, сжимавший мое горло сорок восемь часов, наконец немного отпустил, сменившись бешеной, глухой тревогой.
- Таня... Танечка, - я подался вперед, перехватывая ее ладонь и целуя холодные пальцы. Голос сорвался на сиплый шепот. - Маленькая моя, как ты? Как ты себя чувствуешь? Посмотри на меня, родная.
Она сделала слабое движение губами, пытаясь сглотнуть сухость. Я потянулся к стакану с водой, но она тихо, едва слышно прошелестела:
- Всё... всё хорошо, Лёш... Голова только... тяжелая.
Этот невнятный, сонный шепот показался мне лучшей музыкой на свете. Но расслабляться было рано. Таня на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла их снова, в них уже сквозила осознанная, чисто материнская паника. Ее свободная правая рука инстинктивно, на одних рефлексах, двинулась к еще плоскому животу. Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, ладонью удержал ее за плечо.
- Как... как дети? - спросила она, и в ее голосе звенящей струной натянулся страх. - Лёша... они там?.. С ними всё в порядке?
В палате повисла тяжелая, густая тишина. Мое сердце пропустило удар. Я замер, не зная, как правильно подобрать слова, и пара минут этого молчания, должно быть, показались ей вечностью. Я видел, как в ее зрачках снова зарождается тот самый ужас с кухни. Я сам еще толком не верил врачам, которые уверяли меня, что худшего удалось избежать, и этот страх сковал мне челюсть.
- Всё хорошо, Танечка, - наконец тихо, но максимально уверенно произнес я, сжав ее руку чуть крепче и сглотнув вставший в горле ком. - С ними всё в порядке. Малыши развиваются нормально. Они в полной безопасности, и ты тоже. Я лично контролирую каждого врача. Тебе не о чем переживать, слышишь? Всё позади.
Таня закрыла глаза и сделала глубокий, прерывистый вдох. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее ее тело, уходит, и она с видимым, огромным облегчением вздохнула, расслабляясь на подушках и сильнее прижимая ладонь к животу.
В этот момент дверь палаты тихо скрипнула, и в комнату вошел Илья Борисович - главврач клиники, которого я поднял на ноги среди ночи. На ходу натягивая стерильные перчатки, он понимающе кивнул мне и подошел к противоположной стороне кровати.
- Ну, здравствуйте, Татьяна Владимировна, - мягко, по-доброму пробасил доктор, включая небольшой налобный фонарик. - Напугали вы нас, конечно. Давайте-ка я вас осмотрю.
Таня, как медик, всё поняла без лишних слов. Она послушно следила глазами за луproperty света, пока Илья Борисович проверял реакцию зрачков, затем позволила измерить давление и послушать дыхание. Доктор аккуратно приложил датчик портативного УЗИ к ее животу, чтобы еще раз убедиться в стабильности сердцебиения плодов.
Всё это время я не выпускал ее левую руку. Я сидел на краю кровати, бережно поглаживая ее большим пальцем, безмолвно передавая ей всю свою силу, которой у меня самого почти не осталось. Ловил каждый стук крошечных сердец на мониторе аппарата.
- Ну что ж, - доктор снял перчатки с характерным сухим щелчком, который, я уверен, окончательно вернул Таню в ее привычную рабочую реальность. - Динамика отличная. Угроза была серьезная на фоне такого шока, но мы вовремя ввели необходимые препараты. Двойня в порядке, тонус матки снижается, давление стабилизируется. Но нужен абсолютный покой. Алексей Николаевич, - врач строго посмотрел на меня поверх очков, - никаких серьезных разговоров, никаких новостей. Пациентке нужен сон и глюкоза.
- Я понял, Илья Борисович. Спасибо, - коротко бросил я, чувствуя, как из груди наконец выходит застоявшийся за два дня воздух.
Когда доктор вышел, я снова наклонился к ней, осторожно убирая за ухо непослушную прядь волос и прижимаясь губами к ее теплому лбу.
- Слышала доктора? Спи, моя хорошая. Я буду здесь. Больше никто и никогда к вам троим не прикоснется, обещаю.