Стекло между нами|16+|[Черновик]

Она сказала это утром. Солнце ещё не встало, и комната была серой, как та вода в канале, в которую она боялась войти в первый раз. Тени лежали на полу длинными полосами, и воздух был холодным - тем холодом, который не чувствуешь кожей, а вдыхаешь лёгкими, и он остаётся внутри, как кусок льда, который не тает. За окном кричала чайка - одна, потом другая, потом тишина.

Я сидел на краю кровати, смотрел на свои руки. Они были бледными, с венами, которые просвечивали сквозь кожу, как реки на старой карте, как дороги, которые никуда не ведут. Я сжимал пальцы, разжимал, сжимал снова. Тишина давила на уши - такая же, как в реанимации, когда сосед справа перестал пищать. Только тогда я боялся смерти. А сейчас я боялся жизни.

- Я уезжаю, - сказала Луна.

Она стояла у окна, закутанная в мой старый свитер. Серый, с вытянутыми рукавами, в котором она спала последние две недели. Её культя пряталась в левом рукаве, и только кончик торчал наружу, розовый, с бледными шрамами. Она не смотрела на меня. Смотрела на улицу, на небо, на чаек.

- В Париж? - спросил я.

- Да.

- Надолго?

- Не знаю. На год. На два. Сколько понадобится.

- Чтобы стать художницей?

- Чтобы стать собой. Чтобы понять, кто я без тебя. Без рыбака. Без Сета. Без моря. Без этих улиц, по которым мы ходили. Без беседки, где мы целовались. Без лаванды на подоконнике.

Я кивнул. Не спросил «почему». Не спросил «когда». Не спросил «вернёшься ли». Потому что мы оба знали ответы.

- Я не буду тебя отговаривать, - сказал я.

- Я знаю.

- Я не буду тебя ждать.

- Я знаю.

- Я буду жить.

Она повернулась. Посмотрела на меня. Глаза были сухими, но я видел, как дрожит её подбородок.

- Я тоже буду жить, - сказала она.

- Ты уже живёшь.

- Живу. Но не полной жизнью.

- Чем полной?

- Когда не боюсь оглядываться. Когда знаю, что могу уйти и вернуться. Когда ты не будешь моим якорем.

- Я не якорь.

- Ты якорь. И я не хочу быть привязанной. Я хочу плыть.

- Ты умеешь плавать.

- Одной рукой.

- Этого достаточно.

- Хватит для Сета. Для Парижа - не знаю.

Она подошла. Села рядом. Матрас прогнулся под её весом. Её культя лежала на коленях, открытая, без протеза. Шрамы на ней были почти белыми - прошло два года, а они всё ещё были видны. Как напоминание. Как приговор. Как свобода.

- Ты злишься? - спросила она.

- Нет.

- Грустишь?

- Немного. Я думал, что у нас будет больше времени.

- Времени никогда не бывает много. Его всегда мало. Даже если проживёшь сто лет.

- Я не проживу сто лет.

- Я тоже.

- Тогда почему мы тратим время на разлуку?

- Потому что мы должны узнать, кто мы есть друг без друга.

- А если мы никто?

- Тогда нечего терять.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми - теплее, чем у меня. Я чувствовал, как бьётся её пульс на запястье. Ровно. Спокойно. Как море перед штормом.

- Ты боишься? - спросил я.

- Умираю от страха.

- Выглядишь спокойной.

- Я научилась врать.

- Не мне.

- Тебе - особенно.

Она улыбнулась. Я не улыбнулся.

- Спасибо тебе, - сказала она.

- За что?

- За то, что показал мне дверь. Я сама её открыла. Но ты показал, где она.

- Ты бы нашла.

- Позже.

- Через сколько?

- Через годы. Я бы сидела в окне и смотрела на улицу, пока не состарилась.

- Ты не состарилась бы.

- Я бы умерла. Внутри.

- А теперь?

- Теперь я знаю, что могу дышать. Даже без тебя.

Она сказала это без жестокости. Просто - как факт. Как говорят «сейчас зима» или «вода мокрая».

- Я знаю, - сказал я. - Ты дышишь.

- Ты тоже.

- Я учусь.

- Научишься.

- Ты так думаешь?

- Я в тебя верю.

Она поцеловала меня. Коротко. Как прощаются с тем, кого не хотят отпускать, но отпускают. Её губы были сухими, тёплыми, пахли чаем.

- Поможешь собрать вещи? - спросила она.

- Помогу.

- Не плачь.

- Я не умею.

- Врёшь.

- Немного.

Я встал. Подошёл к шкафу. Достал чемодан - старый, с колёсиком, который не крутился. Его пришлось бы тащить на себе.

- Купи новый, - сказал я.

- Зачем? Я привыкла к этому.

- Он сломан.

- Как я.

- Ты не сломана.

- Я была сломана. Теперь я склеена.

Мы собирали не много. Три футболки, две пары джинсов, платье - белое, в котором она ездила в Монпелье. Сумка с красками - бельгийскими, которые она купила в поездке. Краски стоили дорого, но она сказала, что они того стоят. Блокноты - три штуки, исписанные, с рисунками на каждой странице. Окна. Море. Рыбак. Я. Чайки. Лаванда.

- А это возьмёшь? - Я показал на горшок с засохшей лавандой.

- Нет. Пусть остаётся.

- Она засохла.

- Я посажу новую. В Париже.

- Другую?

- Другую. Не эту.

- Почему?

- Потому что эта остаётся здесь. С тобой. Чтобы ты поливал её. Даже мёртвую.

Я поставил горшок на подоконник. Сухие стебли торчали вверх, как маленькие руки, которые прощаются.

- Она не вырастет, - сказал я.

- А ты попробуй.

- Зачем?

- Чтобы было чем заняться. Чтобы не скучал.

- Я буду скучать. Даже с лавандой.

- Тогда скучай. Но не слишком сильно.

Она закрыла чемодан. Села на него сверху, чтобы застегнуть молнию.

- Тяжёлый? - спросил я.

- Нормальный.

- Я понесу.

- Не надо. Я сама.

- У тебя одна рука.

- Я сильная.

Она встала. Взяла чемодан. Улыбнулась.

- Идём.

Мы вышли. Дверь не заперли. В Сете не воруют. А если воруют - то только рыбу у рыбака.

Рыбак ждал у канала.

Мы подошли. Он сидел на парапете, в кепке, в телогрейке, с удочкой. Не курил. Не пил кофе. Просто сидел и смотрел на воду. Вода была гладкой, чёрной, как стекло.

- Уезжаешь? - спросил он, не глядя на Луну.

- Уезжаю.

- В Париж?

- В Париж.

- Когда?

- Сегодня. Через час.

Он кивнул. Взял термос. Налил три кружки. Пластиковые, разномастные, с потёртыми краями.

- Кофе. Последний.

- С молоком? - спросила Луна.

- Как всегда.

Он протянул кружку. Белая, с трещиной - её кружка. Она взяла. Прижала культёй, чтобы не уронить.

Мы пили. Смотрели на воду. Поплавок покачивался. Рыба не клевала.

- Рыба не клюёт, - сказал он.

- Рыба спит, - сказал я.

- Рыба прощается. Чует, что кто-то уходит.

- Как мы, - сказала Луна.

- Как мы, - согласился он.

Она отпила кофе. Поморщилась.

- Горький.

- Как память.

- Как любовь.

- Как осень.

Он поставил свою кружку на парапет. Достал сигарету. Закурил.

- Ты вернёшься? - спросил он.

- Не знаю.

- Я буду ждать.

- Не надо. Я не хочу, чтобы вы ждали.

- А я хочу. Ждать - это моя работа.

- Вы рыбак. Ваша работа - ловить рыбу.

- А я ловлю надежду. Иногда попадается.

- В Париже нет надежды.

- В Париже есть всё. Даже надежда. Особенно надежда.

Она допила кофе. Поставила кружку на парапет. Встала.

- Мне пора.

- Знаю.

- Вы придёте на вокзал?

- Нет. Я не умею прощаться. Всю жизнь прощался. С женой. С друзьями. С рыбой. Устал.

- Тогда прощайтесь здесь.

Она обняла его. Одной рукой. Он не отстранился. Положил свою руку ей на спину.

- Прощай, мадемуазель.

- Прощайте, месье.

- Не называйте меня месье. Я рыбак.

- Прощай, рыбак.

- Прощай, мадемуазель.

Она поцеловала его в щёку. Он отвернулся. Я видел, как дрогнула его рука, когда он доставал сигарету.

- Ты иди, - сказал он. - Я допью кофе.

- Спасибо за всё.

- Не за что.

Она повернулась ко мне.

- Идём.

- Идём.

Мы пошли на вокзал.

Всю дорогу молчали. Держались за руки. Её пальцы были тёплыми, но я чувствовал, как они дрожат.

- Ты боишься? - спросил я.

- Немного.

- Чего?

- Что не найду себя. Что провалюсь. Что буду плакать по ночам и жалеть, что уехала.

- Ты найдёшь. Не провалишься. Будешь плакать - это нормально.

- А ты?

- Что - я?

- Ты будешь плакать?

- Не умею.

- Врёшь.

- Немного. Один раз позволю себе. Потом - нет.

- Когда?

- Сегодня ночью. В беседке.

- Я буду там. Далеко. Но я буду.

- Знаю.

У перрона она остановилась. Поезд ещё не пришёл. Люди стояли, ждали, курили, читали газеты. Чайки сидели на крыше вокзала и смотрели вниз.

- Не провожай, - сказала она.

- Почему?

- Слишком больно.

- Я умею терпеть. Я терпел химию. Я терпел стены. Я терпел твоё молчание.

- Я не хочу, чтобы ты терпел. Я хочу, чтобы ты жил.

- Я буду жить.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она обняла меня. Крепко. Правой рукой. Её культя прижалась к моей груди, и я чувствовал её тепло через ткань футболки.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Я знаю.

- Ты тоже меня любишь?

- Люблю. Но этого мало.

- Этого достаточно.

- Для чего?

- Чтобы помнить.

- А чтобы жить?

- Чтобы жить - нужно дышать. А дышать мы умеем. Ты научил.

Она поцеловала меня в губы. Долго. Медленно. Как тогда, когда мы целовались в первый раз, на крыше гаража, когда я боялся, что она разобьётся.

Поезд пришёл. Гудок. Двери открылись.

- Мне пора.

- Знаю.

- Ты не скажешь «останься»?

- Нет.

- Почему?

- Потому что ты должна уехать.

- А если я не должна?

- Ты должна.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы.

- Ты странный.

- Я знаю.

Она взяла чемодан. Сумку. Блокноты. Пошла к вагону.

У двери обернулась.

- Люка.

- Да?

- Дверь открывается.

- Я знаю.

- Открывай.

Она зашла.

Двери закрылись.

Поезд уехал.

Я стоял на перроне. Смотрел вслед. В руке у меня была её засохшая лаванда. Я забыл, когда успел её взять.

Перрон опустел. Чайки улетели. Где-то вдалеке сигналила машина.

Я сел на скамейку. Положил лаванду рядом.

Не плакал.

Я не умею плакать.