Стекло между нами|16+|[Черновик]

Я не видел её год. Может, больше. Я перестал считать дни.

Сначала я ждал. Каждое утро просыпался и думал: сегодня. Сегодня она вернётся. Выйдет из поезда, улыбнётся, скажет: «Я скучала». Я придумывал её слова, её голос, её улыбку. Я жил в ожидании, как рыбак, который сидит на парапете и смотрит на поплавок. Но поплавок не двигался. Рыба ушла на глубину.

А потом я перестал ждать. Не потому, что разлюбил. А потому, что устал. Устал просыпаться и проверять телефон. Устал смотреть на дверь и надеяться, что она откроется. Устал пить кофе один.

Мы переписывались - редко, раз в месяц. Коротко. Сухо. Как будто боялись сказать лишнего.

«Как ты?» - «Нормально». - «Рисуешь?» - «Рисую». - «Море?» - «Скучаю».

Я не спрашивал, вернётся ли. Она не обещала. Мы оба знали, что обещания - это ложь. Честность - это когда молчишь.

Я ходил к каналу каждый день. Садился на место рыбака. Пил кофе из термоса. Смотрел на воду. Поплавка не было - я не ловил рыбу. Просто сидел.

Сначала старики подходили, спрашивали: «Где рыбак?» Я отвечал: «Умер». Они крестились, вздыхали, уходили. Потом перестали подходить. Привыкли. Его место стало моим.

Я разговаривал с рыбаком. Вслух. Как будто он сидел рядом.

- Сегодня вода спокойная, - говорил я. - Рыба не клюёт.

Он не отвечал. Но я слышал его голос. «Рыба ушла на глубину, - говорил он. - Ждёт весны».

- Весна прошла.

- Тогда лета.

- Лето прошло.

- Тогда тебя.

- Я здесь.

- Не ты. Она.

Я замолкал. Допивал кофе. Шёл домой.

Рыбак умер в феврале.

Я нашёл его на парапете - сидел, с удочкой, с кепкой. Сигарета погасла в пальцах, и пепел упал на колени. Глаза были закрыты. Лицо спокойное, как у тех, кто не боялся смерти. Я стоял над ним и не мог пошевелиться.

Меня нашёл Лео. Я не помню, как позвонил ему. Не помню, что сказал. Помню только, что он пришёл, обнял меня, и мы стояли так долго. Молча.

- Он умер? - спросил Лео.

- Умер.

- От чего?

- От старости. От одиночества. От того, что рыбка уплыла.

Лео вызвал полицию. Приехала скорая. Рыбака забрали. Я стоял на парапете и смотрел, как уезжают его последние следы.

Я не плакал. Не умею.

Мать сказала: «Царствие небесное». Я сказал: «Он не верил в Бога». Мать сказала: «Бог в него верит». Я не ответил.

Я написал Луне: «Рыбак умер». Коротко. Без подробностей. Без просьб.

Она ответила через три дня. Я уже не ждал.

«Я приеду».

Приехала в апреле.

Я встретил её на вокзале. Стоял на перроне, сжимал в руке засохшую лаванду - ту, что оставила в горшке на подоконнике. Я поливал её весь год. Она не выросла. Не засохла сильнее. Просто - была. Как память.

Поезд подошёл. Двери открылись. Она вышла.

В чёрном платье. Без протеза. Волосы длиннее - почти до пояса. Загар бледнее - парижское солнце не греет. И глаза. Те же. Тёмные, глубокие, с отражением чего-то, что я не мог назвать.

- Ты пришёл, - сказала она.

- Ты ждала?

- Я надеялась.

- Та же разница.

- Нет. Сомневаться и надеяться - не одно и то же. Сомневаться - это готовиться к худшему. Надеяться - это верить в лучшее.

- И что ты делала весь год?

- Надеялась.

- На что?

- Что ты не разлюбишь.

- Не разлюбил.

- Я знаю.

Мы стояли на перроне. Люди проходили мимо, оборачивались, смотрели. Ей было всё равно. Мне - тоже.

- Пойдём? - спросила она.

- Пойдём.

Я взял её сумку. Чемодан. Она не спорила. Мы вышли с вокзала.

Улицы были мокрыми - недавно прошёл дождь. Чайки сидели на крышах, нахохлившись. Море было серым, низким, с белыми барашками.

- Как ты? - спросил я.

- Жива.

- Рисуешь?

- Рисую. Продала три картины.

- Поздравляю.

- Одну купил мужчина с красным галстуком. Сказал: «Это море похоже на мою жизнь». Я сказала: «Ваша жизнь грустная». Он сказал: «Почему?» Я сказала: «Море серое». Он сказал: «Зато настоящее».

- Он прав.

- Ты бы купил мою картину?

- Я бы украл.

- Зачем?

- Чтобы смотреть на неё каждый день.

- На море?

- На тебя.

Она улыбнулась. Впервые.

- Ты не изменился.

- Я стал старше.

- Это одно и то же?

- Разное. Старше - когда седеют волосы. Изменился - когда седеет душа.

- А у тебя поседела душа?

- Немного. От одиночества.

- Ты один?

- Я один. Но не одинок.

- А кто с тобой?

- Рыбак. Море. Беседка. Память.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Мы пришли на кладбище. Холм был зелёным, с мелкими белыми цветами. Могила рыбака заросла травой. Кошка спала на камне - серая, старая, с вырванным ухом. Она не уходила отсюда с февраля.

Луна встала на колени. Положила на камень веточку лаванды - свежую, из Парижа.

- Я вырастила новую, - сказала она. - Там, на подоконнике. Но эта - для него.

Она поцеловала камень. Погладила кошку.

- Привет, - сказала она кошке. - Ты его сторожишь?

Кошка открыла глаза, посмотрела на неё, снова закрыла.

- Хорошая кошка, - сказала Луна.

Мы постояли молча. Ветер дул с моря, холодный, солёный.

- Расскажи, как он умер, - сказала она.

- Сидел на парапете. С удочкой. Сигарета в пальцах. Улыбался.

- Ему было не больно?

- Ему было спокойно. Он не боялся смерти. Он боялся только одного - что рыба перестанет клевать.

- Она перестала?

- За месяц до его смерти. Он сидел и смотрел на пустой поплавок. Говорил: «Рыба ушла на глубину. Ждёт меня».

- Он знал?

- Он знал.

- Ты был рядом?

- Был. Каждый день.

- Спасибо тебе.

- Не за что.

Мы пошли к каналу. Вода была зелёной, мутной - весна, паводок, талый снег с гор. Поплавка не было. Парапет пустовал.

- Кто теперь сидит на его месте? - спросила она.

- Никто. Иногда я. Но я не рыбак.

- Ты сидишь?

- Сижу. Пью кофе. Смотрю на воду.

- О чём думаешь?

- О нём. О тебе. О том, как быстро проходит время.

- О чём ещё?

- О том, что мы могли бы быть счастливы.

- Мы были счастливы. В прошлом году. В беседке.

- А теперь?

- Теперь мы просто живём.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми - теплее, чем у меня.

- Ты не злишься?

- На что?

- Что я не приехала раньше. Что не приехала, когда он болел. Что не простилась.

- Он тебя простил. Он всех прощал. Даже рыбу, которую отпускал.

- А ты?

- Мне не за что прощать. Ты была в Париже. Ты искала себя. Нашла?

- Почти.

- Чего не хватает?

- Тебя. Не хватает тебя.

Она сказала это нежно. Без упрёка. Просто - как факт.

Мы сели на парапет. Я достал термос. Налил кофе.

- С молоком? - спросил я.

- Как всегда.

- Я помню.

- Я знаю.

Мы пили. Смотрели на воду. Чайки кружили над головой, кричали.

- Ты вернёшься? - спросил я.

- Не знаю.

- В Париж?

- В Париж. Завтра утром.

- Я провожу.

- Не надо.

- Я провожу.

Она посмотрела на меня. Долго.

- Хорошо, - сказала она. - Проводи.

Мы допили кофе. Она поставила кружку. Встала.

- Пойдём на холм. К рыбаку. Я хочу попрощаться по-настоящему.

- Мы уже прощались.

- Ещё раз. Последний.

Мы пошли. Холм был зелёным, с мелкими белыми цветами, которые колыхались на ветру. Море внизу было серым, как сталь.

Луна встала на колени. Положила руку на камень.

- Спасибо вам, - сказала она. - За кофе. За рыбу. За то, что не боялись. За то, что учили ждать.

Она помолчала.

- Я не прощаюсь. Я говорю «до свидания».

Кошка мяукнула. Легко, как эхо.

Луна встала. Вытерла глаза.

- Пойдём, - сказала она.

- Пойдём.

Мы пошли вниз. К городу. К каналу. К дому.

Ночью мы сидели в беседке. Звёзды были яркими, хотя апрель - не лучшее время для звёзд. Луна смотрела на небо.

- Ты скучаешь по ночам? - спросил я.

- Скучаю.

- По чему?

- По тишине. По звёздам. По тому, как ты дышишь во сне.

- Я дышу громко.

- Ты дышишь жизнью.

Она повернулась ко мне.

- Поцелуй меня. В последний раз.

- Не в последний.

- В этот.

Я поцеловал. Долго. Медленно. Она пахла Парижем - кофе, табак, дождь.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Я знаю.

- Ты меня любишь?

- Люблю.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Она улыбнулась. Прижалась ко мне.

- Я вернусь, - сказала она.

- Когда?

- Не знаю. Но я вернусь.

- Я буду ждать.

- Не жди. Просто живи.

- Я живу.

- Не очень. Я вижу. Ты похудел. Ты не ешь. Ты пьёшь один кофе.

- Я ем. Три раза в день.

- Врёшь.

- Немного.

Она поцеловала меня в щёку.

- Спи, - сказала она.

- Не хочу.

- Почему?

- Боюсь, что ты уйдёшь, пока я сплю.

- Не уйду. Обещаю.

- Обещания - это ложь.

- Тогда я обещаю, что не уйду до утра.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Мы лежали в беседке. Смотрели на звёзды. Держались за руки.

Утром я проводил её на вокзал.

Поезд ушёл в восемь. Луна стояла у окна, прижимала культю к стеклу - как в первый раз, когда я махал ей с улицы. Только тогда стекло было между нами, а теперь - внутри.

Я махнул рукой. Она махнула в ответ.

Поезд скрылся за поворотом.

Я пошёл к каналу.

Сегодня сидел на парапете.

Пил кофе.

Смотрел на воду.

Рыба не клевала.

Но я сидел.

Потому что это место. Потому что здесь жил рыбак. Потому что здесь она впервые сказала «я не могу», а потом всё-таки дошла до воды.

Стекло между нами не разбилось.

Я думал, что однажды оно треснет, рассыплется, исчезнет. Что мы проснёмся - и между нами больше ничего не будет. Ни окон. Ни страхов. Ни недосказанности.Но стекло не исчезло. Оно стало просто прозрачнее. Настолько, что его можно было не замечать. Я видел её лицо - не через отражение, не через блики, а прямо. И она видела меня. Без прикрас. Без попыток казаться сильнее, чем я есть.И всё равно - оно было.

Когда она уезжала в Париж в последний раз, я стоял на перроне и смотрел, как её культя прижимается к стеклу вагона. И я подумал: это стекло - не враг. Оно не разделяло нас. Оно было просто местом, где мы учились смотреть. Сначала - друг на друга издалека. Потом - вблизи. Потом - сквозь.Теперь оно внутри. В моей груди. В её рисунках. В пустом месте на парапете, где больше не сидит рыбак.

Мы расходились в разные стороны - не со ссорой, не с обидой, а с чем-то, для чего у меня нет названия. Может, это благодарность. Может, привычка. Может, любовь, которая перестала быть громкой и стала просто - дыханием.Я сижу на парапете. Пью кофе. Смотрю на воду.И знаю: она где-то там рисует окна. Чужие. Парижские. В них нет меня. Но в каждом есть стекло.И я тоже теперь ношу своё. Не тяжёлое. Не прозрачное. Просто - своё.Чтобы помнить, как трудно и как важно - научиться открывать дверь. Даже если за ней никто не ждёт. Даже если ты не знаешь, кто ты есть. Даже если стекло остаётся.

Оно остаётся.

Но мы уже не боимся.