Стекло между нами|16+|[Черновик]

В середине сентября Луна сказала: «Я хочу позвать мать». Мы сидели на крыльце её дома, пили чай - она зелёный с жасмином, я чёрный с бергамотом. Солнце уже не грело, только светило, и тени были длинными, как воспоминания, которые тянутся из прошлого и не хотят отпускать. Воздух пах яблоками - где-то в саду созревал урожай, который никто не собирал.

- Зачем? - спросил я.

- Соскучилась. - Она поставила кружку на перила. Её культя лежала рядом, открытая, розовая. За лето она загорела - чуть-чуть, на пару тонов, но шрамы стали ещё заметнее, белые на смуглой коже.

- Она в Лионе. У тётки.

- Я знаю. Я позвоню. Она приедет на выходные.

- Ты боишься?

- Чего?

- Что она увидит, как мы живём. Вместе. В твоей комнате. Без присмотра.

- Мне двадцать лет почти.

- Тебе девятнадцать. Мне тоже.

- Почти двадцать.

- Матери всё равно. Для них дети всегда дети. Даже когда у детей уже свои дети. Даже когда дети седые.

- Она знает, что я взрослая. Она видела, как я уезжала в Париж. Как возвращалась. Как рисовала. Как продавала картины.

- Она видела твою культю. В первый день после ампутации. И не отвернулась.

- Не отвернулась. Она смотрела и плакала. Не от жалости. От того, что не могла меня защитить.

- Тогда не бойся.

Она позвонила. Мать сказала: «Приеду». Сказала - как отрезала. Без лишних слов. Без «если». Без «но». Просто - приеду.

В пятницу вечером мы встретили её на вокзале.

Луна волновалась - крутила в руках ремешок сумки, перебирала пальцы, кусала губы. Я держал её за руку. Её пальцы были холодными, как вода в канале по утрам.

- Ты дрожишь, - сказал я.

- Холодно.

- Не холодно. Тепло. Сентябрь. Бабье лето.

- Тогда страшно.

- Чего?

- Что она скажет, что я похудела.

- Ты не похудела. Ты влезла в свои старые джинсы. Те, что носила до химии. Я видел.

- Я не ела три дня.

- Зачем?

- Чтобы влезть в платье.

- Ты и так влезаешь. Платье резиновое.

- Оно не резиновое. Оно шёлковое. Синтетика. Тянется.

- Ты красивая. Перестань.

- Я хотела быть красивой. Для матери. Чтобы она не волновалась.

- Ты красивая всегда. Даже когда не ешь. Даже когда злишься. Даже когда рисуешь ночью и не даёшь мне спать.

- Даже когда без руки?

- Даже тогда. Особенно тогда.

Она улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.

Поезд подошёл. Вагоны заскрипели тормозами. Двери открылись. Люди вышли - кто с чемоданами, кто с детьми, кто с цветами.

Мать вышла последней. В пальто - осеннем, сером, с большими пуговицами. С сумкой - старой, кожаной, которую я помнил ещё с прошлого года. С седыми прядями в чёрных волосах, которых стало больше.

Она увидела Луну. Улыбнулась. Обняла.

Правой рукой. Левой - тоже. У матери были две руки.

- Ты похудела, - сказала мать. Отстранилась, оглядела дочь.

- Я бегаю, - сказала Луна.

- Ты ненавидишь бег.

- Я ненавижу одиночество. Бег спасает. Когда бежишь, не думаешь. Только дышишь.

- А он? - Мать кивнула на меня.

- Он спасает от всего. От одиночества, от страха, от зимы.

Мать посмотрела на меня.

- Ты тоже похудел.

- Я ем. Три раза в день.

- Что?

- Завтрак, обед, ужин. Иногда - полдник.

- Он врёт, - сказала Луна. - Он ест только чай и кофе. И мою лаванду.

- Лаванду?

- Иногда. Когда нет печенья.

Мать покачала головой.

- Чай и кофе - не еда. Лаванда - не еда.

- Он жив. Этого достаточно.

Мать вздохнула. Обняла меня. Пахло от неё яблоками и дорогой.

- Спасибо, - сказала она.

- За что?

- За дочь.

- Она сама. Я только сидел рядом.

- Без тебя она не вернулась бы.

- Вернулась бы. Но позже.

- Ты уверен?

- Я в неё верю. Она сильная.

- Сильнее, чем я.

- Сильнее, чем все.

Мать кивнула. Убрала прядь волос за ухо.

- Пойдёмте. Холодно.

Мы пошли домой.

Луна держала мать за руку. Я шёл рядом. Улицы были пустыми - пятница, все сидели по домам, смотрели телевизор.

- Вы вместе живёте? - спросила мать.

- Вместе, - сказала Луна.

- В твоей комнате?

- В моей.

- А его комната?

- Он переехал. Там теперь беседка.

- Беседка?

- Место, где мы встретились. Где он спал. Где я рисовала. Где мы целовались.

Мать не поняла. Но не стала спрашивать.

- А ты? - спросила она меня. - Ты спишь в комнате?

- Сплю.

- Стены не давят?

- Теперь нет.

- Почему?

- Привык. Или устал бояться.

- Это одно и то же?

- Разное. Привыкнуть - когда страшно, но терпишь. Устать - когда страшно, но всё равно.

- А сейчас?

- Сейчас - не страшно.

- Почему?

- Потому что она рядом.

Мать посмотрела на Луну. Луна улыбнулась.

Мы пришли домой. Дом был старым - как и все в этом районе. Стены - жёлтые, потрескавшиеся. Пол - скрипучий. Запах - пыли, моя, и почему-то корицы.

- Чай? - спросила Луна.

- Да, - сказала мать.

- Зелёный? Чёрный? С жасмином?

- Чёрный. С бергамотом.

- У нас есть.

Луна поставила чайник. Я достал кружки - три, разные, но чистые. Мать села за стол.

- У вас чисто, - сказала она.

- Я убиралась, - сказала Луна.

- Ты никогда не убиралась.

- Теперь убираюсь. Каждую субботу.

- Потому что он смотрит?

- Потому что я хочу, чтобы ему было уютно. Чтобы он не хотел уходить.

- А он хочет?

- Не знаю. Но я хочу, чтобы не хотел.

Мать посмотрела на меня.

- Ты счастлив? - спросила она.

- Не знаю.

- Как это - не знаю?

- Я не думаю о счастье. Я думаю о том, чтобы она была рядом. Чтобы она дышала. Чтобы она рисовала. Чтобы она не боялась.

- А ты? - спросила она Луну. - Ты счастлива?

Луна подумала. Поставила чайник. Налила кипяток в кружки.

- Я счастлива, когда не боюсь. - Она протянула матери кружку. - Когда сижу на канале. Когда рисую. Когда сплю рядом с ним.

- А когда боишься?

- Тогда я просто живу. Дышу. Иду. Делаю. Даже если страшно.

Мать отпила чай. Поморщилась.

- Горький.

- Как жизнь, - сказала Луна.

- Как любовь, - сказал я.

- Как вы оба, - сказала мать.

Она поставила кружку. Посмотрела на рисунки, которые висели на стенах. Окна. Море. Рыбак. Чайки. Я. Спящий в беседке. Спящий в комнате. Спящий на крыльце.

- Это ты? - спросила она, показывая на мой портрет.

- Это он, - сказала Луна.

- Бледный.

- Он всегда бледный. Даже летом. Даже когда загорает.

- Но улыбается.

- На рисунке. В жизни - реже.

- Почему?

- Боится. Что улыбка пропадёт, если её заметят. Что сглазят. Что счастье не вечно.

- А оно не вечно.

- Знаю. Поэтому он не улыбается.

- А ты?

- Я улыбаюсь. Даже когда не весело. Потому что улыбка - это привычка. Как культя.

Мать покачала головой.

- Вы как дети, - сказала она.

- Мы выжившие, - сказала Луна.

- Одно и то же?

- Разное. Дети не знают страха. Выжившие - знают. Но живут дальше. Потому что научились.

Мать взяла Луну за руку. Её рука была тёплой, с морщинами.

- Я горжусь тобой, - сказала она.

- За что?

- За то, что не сдалась. За то, что рисуешь. За то, что любишь. За то, что вернулась.

- А ты? - спросила Луна. - Ты гордишься собой?

- Я горжусь тем, что вырастила такую дочь.

- Это не ответ.

- Это всё, что у меня есть.

Они обнялись. Долго. Крепко.

Я вышел на крыльцо. Закурил.

Я не курю. Но в тот вечер закурил. Сигарета была горькой, как осень, как чай, как память.

Рыбака не было. Канал был пустым. Только вода, чёрная в темноте, и звёзды, которые отражались в ней, как маленькие лампочки.

Луна вышла за мной.

- Ты куришь? - спросила она.

- Пробую.

- Нравится?

- Нет. Дым в глаза.

- Тогда зачем?

- Чтобы чем-то занять руки. Чтобы не сидеть без дела.

- Мои руки заняты. - Она взяла меня за руку. - Пойдём в дом. Холодно.

- Пойдём.

Мы вернулись.

Мать сидела на кухне. Доставала из сумки продукты.

- Я испеку пирог, - сказала она. - Яблочный. Вы любите яблоки?

- Я люблю, - сказала Луна.

- А он? - спросила мать, кивнув на меня.

- Он любит чай.

- Пирог с чаем - хорошо.

- Он не ест сладкое.

- Тогда я сделаю несладкий.

- Яблоки сладкие.

- Тогда пусть мучается.

Мать улыбнулась. Я улыбнулся.

Пирог пёкся час. Запах стоял на весь дом - яблоки, корица, масло, что-то ещё, забытое, детское. Луна сидела на полу, рисовала мать. Мать сидела у плиты, смотрела в окно.

- Не двигайтесь, - сказала Луна.

- Я не двигаюсь, - сказала мать.

- Вы дышите.

- Дышать разрешается.

- Медленнее.

- Не умею.

Луна засмеялась. Мать засмеялась.

Я смотрел на них.

Пирог готов. Мы ели. Тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой.

- Вкусно, - сказал я.

- Ты ешь? - удивилась Луна.

- Я ем.

- Ты не ешь сладкое.

- Это несладкое.

- Ты врешь.

- Немного.

Мать улыбнулась.

- Вы странные, - сказала она.

- Мы знаем, - сказали мы хором.

Утром мать уехала.

Поезд ушёл в восемь. Луна стояла на перроне, смотрела вслед. Не плакала. Держалась.

- Ты не плачешь? - спросил я.

- Не умею. Разучилась.

- Врёшь.

- Немного. - Она вытерла глаза рукавом. - Я плакала ночью. Когда она спала. Чтобы не слышала.

- О чём?

- О том, что она стареет. Что у неё седые волосы. Что она одна.

- У неё есть ты.

- Я далеко.

- Ты здесь.

- А потом?

- Потом - посмотрим.

Она взяла меня за руку.

- Пойдём к каналу.

- Рыбак ждёт.

- Он всегда ждёт.

- Как мы.

Мы пошли.

Сентябрь продолжался.