Стекло между нами|16+|[Черновик]

Сентябрь пришёл неожиданно. Не календарём - погодой. Утром мы проснулись, а воздух был другим - прозрачным, холодным, как вода из горного ручья, которую пьёшь и чувствуешь, как она проходит сквозь тебя, вымывая всё лишнее. Море ещё хранило лето - вода была тёплой, по утрам над каналом поднимался туман, но к полудню он рассеивался, и солнце светило ярко, хотя уже не грело. Небо стало выше, синее, и по нему плыли облака, похожие на льдины, которые таяли, не долетая до земли.

- Осень, - сказала Луна. Она стояла у окна, закутанная в мой старый свитер - серый, с вытянутыми рукавами, который я носил ещё до химии. Свитер был ей велик, сползал с плеча, обнажая ключицу. Её культя пряталась в левом рукаве, и только кончик торчал наружу, розовый, с бледными шрамами, которые становились всё незаметнее с каждым месяцем.

- Ещё нет, - сказал я. Я лежал на кровати, смотрел на неё. Свет из окна падал на её лицо, делая его золотым.

- Уже. Я чувствую. Воздух другой. Пахнет не морем, а чем-то другим. Пылью. Листьями. Кострами.

- Это пахнет школой.

- Школа пахнет мелом и страхом.

- А осень?

- Осень пахнет концом.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Не грустно - спокойно.

- Ты замёрзла? - спросил я.

- Немного. Но это приятно.

- Холод?

- Свежесть. Как после долгого дня в душной комнате. Когда открываешь окно и вдыхаешь. Не воздух - свободу.

- Ты хотела сказать - выдыхаешь.

- Я хотела сказать - дышишь. Вдох и выдох. Жизнь.

Она подошла к кровати. Села на край. Взяла меня за руку.

- Пойдём к каналу.

- Сейчас? - Я посмотрел на часы. Было начало восьмого.

- Сейчас. Рыбак ждёт.

- Он всегда ждёт.

- Как мы.

Мы оделись. Я натянул джинсы и толстовку - ту, что с капюшоном, чтобы спрятать лицо от ветра. Луна надела своё белое платье - то самое, в котором мы ездили в Монпелье. Сказала, что хочет запомнить лето. Хотя лето уже кончилось.

- Ты не замёрзнешь в платье? - спросил я.

- Замёрзну. Но я надену твой свитер сверху.

- Будешь похожа на пугало.

- Пугало пугает ворон. А я хочу пугать рыбака.

- Рыбак не пугается.

- Тогда я буду просто красивой.

Она надела свитер. Белое платье выглядывало из-под серого, как нижняя юбка у балерины.

Мы вышли. Улица была пустой. Чайки сидели на крышах, нахохлившись, и не кричали. Где-то далеко лаяла собака. Небо было бледным, как выстиранная простыня.

Рыбак сидел на парапете. В кепке, в телогрейке, с удочкой. Телогрейка была старой, с потёртыми локтями и дыркой на кармане. Он курил, пуская дым в небо. Увидел нас - снял кепку. Его серьга блеснула, но солнце было низким, и блеск вышел тусклым, как у старой монеты.

- Осень, - сказал он.

- Уже, - сказала Луна.

- Рыба уходит на глубину. Чует холод.

- А вы?

- А я остаюсь. Куда мне уходить? Море не отпускает.

Она села рядом. Я сел с другой стороны. Поплавок покачивался на воде - маленький, красный, как капля крови.

- Кофе? - спросил он.

- Да.

- С молоком?

- С молоком.

Он налил три кружки. Пластиковые, разномастные, с потёртыми краями. Моя кружка была синей, Луны - белой с трещиной, рыбака - зелёной, без ручки.

Мы пили. Смотрели на воду. Она была гладкой, почти чёрной. В ней отражались облака - белые, пушистые, похожие на одуванчики, которые вот-вот разлетятся.

- Рыба не клюёт, - сказал он.

- Рыба спит, - сказал я.

- Рыба готовится к зиме. Наедается. Прячется в тину.

- Как мы, - сказала Луна.

- Как мы, - согласился он.

Она отпила кофе. Поморщилась.

- Горький.

- Как память, - сказал он.

- Как любовь.

- Как осень.

Мы замолчали. Чайка пролетела над головой, крикнула - тоскливо, протяжно. Её крик повис в воздухе, как струна, которая не может оборваться.

- Луна, - сказал я.

- Да?

- Ты останешься?

Она не ответила сразу. Смотрела на воду, на поплавок, на чайку, которая улетала к порту.

- Навсегда? - спросила она.

- На зиму.

Она подумала. Её пальцы сжимали кружку.

- Не знаю, - сказала она.

- Почему?

- В Париже меня ждут. Галерея. Художники. Люди, которые хотят видеть мои картины.

- А здесь?

- Здесь - ты. И рыбак. И море.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

- Ты так говоришь, но не веришь.

- Я верю. Но я боюсь.

- Чего?

- Что однажды проснусь и пойму, что мне мало. Что я завяла, как та лаванда на подоконнике.

- Лаванда засохла, потому что ты её не полила.

- А если я засохну, потому что меня никто не поливает?

- Я буду поливать.

- Ты не вода. Ты - солнце.

- Солнце тоже нужно.

- Солнце жжёт.

- Но без него ничего не растёт.

Она поставила кружку. Повернулась ко мне. Её глаза были тёмными, глубокими, с отражением воды.

- Ты хочешь, чтобы я осталась?

- Хочу.

- Или тебе всё равно?

- Не всё равно.

- Тогда скажи.

- Останься.

Она смотрела. Я смотрел. Рыбак курил.

- Хорошо, - сказала она. - Я останусь. На зиму.

- Не обещай.

- Обещаю.

- Ты уже обещала. И уехала.

- Я вернулась.

- Вернулась. Но могла не вернуться.

- Могла. Но вернулась.

- Значит, можешь уехать снова.

- Могу. Но не хочу.

- Пока.

- Пока. А завтра - посмотрим.

Рыбак закашлялся. Затушил сигарету.

- Вы как дети, - сказал он. - Ссоритесь из-за того, что ещё не случилось.

- Мы не ссоримся, - сказала Луна.

- А что?

- Разговариваем.

- О любви?

- О страхе.

- Одно и то же.

- Разное. Любовь - это когда хочется быть вместе. Страх - когда боишься, что это кончится.

Он покачал головой. Взял удочку. Проверил крючок.

- Рыба не клюёт, - сказал он.

- Рыба слушает, - сказала Луна.

- Рыба молчит. Как я.

Он закинул удочку. Поплавок упал в воду с тихим «плюх».

Мы сидели молча. Солнце поднималось выше. Тени становились короче. Где-то в порту загудел корабль - низко, протяжно, как будто прощался с летом.

- Луна, - сказал я.

- Да?

- Ты помнишь, как мы встретились?

- Помню.

- Расскажи.

- Зачем?

- Хочу услышать.

Она улыбнулась.

- Ты сидел на скамейке напротив моего окна. Пил кофе. Смотрел на меня. Я думала, что ты очередной любопытный. Что посмотришь, отвернёшься и уйдёшь.

- А я не ушёл.

- Ты помахал. Я испугалась. Спряталась.

- А потом?

- А потом ты написал мне. «Привет. Я тот парень, который махал у твоего окна. Ты не против кофе?»

- Я написал про кофе?

- Ты написал: «Ты не против кофе? Я принесу, ты откроешь окно».

- А ты?

- А я не ответила три дня.

- Почему?

- Боялась.

- Чего?

- Что ты окажешься таким же, как все. Что ты будешь смотреть на мою руку. Что ты отвернёшься.

- Я не отвернулся.

- Не отвернулся.

- Я пришёл на крышу.

- Пришёл. С чаем.

- Зелёным с жасмином.

- Ты сказал, что он не горький.

- А он был горький.

- Я привыкла.

- Я тоже.

Она положила голову мне на плечо.

- Странно, - сказала она.

- Что?

- Как много времени прошло. А кажется - вчера.

- Время не лечит.

- А что?

- Привычка.

- К боли?

- К жизни.

Рыбак крякнул. Поплавок дёрнулся.

- Рыба, - сказал он.

- Отпустите, - сказала Луна.

- Не отпущу. Подарю вам. На память об осени.

Он вытащил удочку. На крючке трепыхалась маленькая кефаль - серебристая, с розовыми жабрами, такая же, как летом, только меньше.

- Она маленькая, - сказала Луна.

- Все рыбы маленькие, когда их ловят.

- Отпустите.

- Не отпущу. Вы её нарисуете. И она останется с вами навсегда. Даже когда уплывёт.

Он протянул рыбу. Луна взяла - одной рукой, неуклюже, прижимая культёй к груди.

- Что с ней делать? - спросила она.

- Погладьте.

Она погладила. Рыба замерла.

- У неё глаза грустные, - сказала Луна.

- У рыбы нет глаз.

- Есть. Маленькие. Чёрные. Как пуговицы.

- Вы странная, мадемуазель.

- Я знаю.

Она наклонилась к воде. Разжала пальцы. Рыба вильнула хвостом и исчезла.

- Зачем? - спросил рыбак.

- Она ещё маленькая. Пусть растёт. Приплывёт ещё.

- Если приплывёт - я её поймаю. И подарю вам. Опять.

- А если не приплывёт?

- Значит, уплыла далеко. Туда, где тепло. Где много корма. Где нет рыбаков.

- Это Париж?

- Это мечта.

Он допил кофе. Встал. Поправил кепку.

- Я пойду, - сказал он. - Рыба ждёт.

- Какая?

- Та, что на глубине.

Он ушёл. Мы остались одни.

Солнце стояло высоко. Вода блестела. Чайки кружили над головой.

- Пойдём домой, - сказала Луна.

- Домой?

- Ко мне. Я хочу рисовать.

- Что?

- Осень. И окно. И тебя.

- Меня?

- Твою спину. Ты сидишь ко мне спиной. Смотришь на море.

- Почему спиной?

- Я хочу запомнить, как ты смотришь на воду.

Мы пошли.

Дома нас ждала тишина. Луна достала краски - бельгийские, из Монпелье. Выдавила на палитру - синюю, густую, как ночное небо; жёлтую, яркую, как одуванчик; белую, чистую, как первый снег.

- Садись, - сказала она.

Я сел на стул. Спиной к ней.

- Не двигайся.

- Не буду.

- Дыши.

- Дышать разрешается.

- Медленнее.

Я дышал. Она рисовала. Кисть шуршала по бумаге.

- Скучаешь? - спросила она.

- По чему?

- По лету.

- Немного.

- По чему больше всего?

- По твоим веснушкам. Они пропали.

- Они не пропали. Они спрятались. Под загаром. Под осенью.

- Покажи.

Я повернулся. Она подошла. Приблизила лицо. Веснушек не было.

- Я же говорил.

- Они есть. Просто маленькие. Ты плохо видишь.

- Я вижу хорошо.

- Тогда смотри.

Она прижалась носом к моему носу. Я увидел. Три бледные точки на скуле.

- Видишь?

- Вижу.

- Это я.

- Что - ты?

- Мои веснушки. Часть меня.

- А остальное?

- Остальное - это ты.

Она поцеловала меня. Легко. Как утренний ветер.

- Садись обратно. Я не закончила.

Я сел. Она рисовала.

Через час она сказала:

- Готово.

Я подошёл. На рисунке был я. Сижу на стуле. Смотрю на море. Спина прямая. Плечи опущены. Осень за окном - жёлтая, синяя, белая.

- Где окно? - спросил я.

- Здесь. - Она показала на край рисунка. - Стекло. Оно между нами.

- Я его не вижу.

- Потому что оно прозрачное.

- А если я его разобью?

- Не надо. Стекло защищает. От холода. От ветра. От одиночества.

- А от любви?

- От любви не защищает ничего.

Она повесила рисунок на стену - рядом с другими, теми, что рисовала зимой, весной, летом.

- Теперь осень, - сказала она.

- Теперь осень.

- Ты останешься?

- Я никуда не уходил.

- Ты останешься здесь? Со мной? На зиму?

- Я останусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она обняла меня. Крепко. Правой рукой и культёй.

Сентябрь только начинался.

А зима была ещё далеко.