Стекло между нами|16+|[Черновик]

На следующий день Луна проснулась первой. Я чувствовал, как она встаёт с кровати, как её босые ступни ступают по деревянному полу - осторожно, чтобы не скрипеть, хотя я всё равно проснулся. Я всегда просыпался от её движений - привычка, которую не мог объяснить. Как будто моё тело знало, что она рядом, и не хотело пропустить ни секунды.

Она подошла к окну и открыла его. Ветер ворвался в комнату - тёплый, солёный, пахнущий морем и утренней свежестью. Занавески взлетели, как крылья. Где-то вдалеке крикнула чайка. Я открыл глаза. Она стояла у окна, голая, освещённая первыми лучами солнца. Её волосы были распущены, падали на плечи, на спину, на культю. Культя была повёрнута ко мне - розовая, гладкая, с тонкими шрамами, которые стали почти белыми за лето.

- Ты смотришь, - сказала она, не оборачиваясь.

- Сплю с открытыми глазами.

- Врёшь.

- Немного. Проснулся, когда ты встала.

- Почему не сказал?

- Не хотел мешать. Ты была красивая. Смотрела на солнце. Улыбалась.

- Я не улыбалась.

- Улыбалась. Я видел.

Она обернулась. Улыбнулась - теперь уже точно.

- Иди сюда.

Я встал. Подошёл. Обнял её сзади, прижался щекой к её плечу. Она пахла сном, морем и чем-то ещё - тем, что не имело запаха, но было. Покой. Доверие. Дом.

- Я хочу сегодня кое-что сделать, - сказала она.

- Что?

- Поехать в Монпелье.

- Зачем?

- Купить краски. Те, которых нет в Сете. Масло, хорошее, бельгийское. И бумагу. И показать тебе город.

- Я был в Монпелье. С тобой. В феврале.

- Ты был со мной, но ты не видел город. Ты видел только поезд, галерею и обратный поезд. А я хочу, чтобы ты увидел Монпелье. Настоящий. Моими глазами.

- Я не люблю большие города. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много стекла.

- Я тоже. Но мы поедем вместе.

- На поезде?

- На поезде.

- Ты не боишься поездов?

- Нет. Теперь нет. Я перестала бояться, когда поняла, что в конце пути меня ждёшь ты.

- А если меня не будет?

- Ты будешь. Ты всегда в конце. Даже когда ты в начале.

Она повернулась. Поцеловала меня. Не быстро, не нежно - так, будто мы завтракали, и это был самый обычный поцелуй, от которого не кружится голова, но который хочется повторять снова и снова.

- Поехали, - сказала она.

- Поехали.

- Не бойся.

- Я не боюсь.

- Врёшь.

- Немного.

- Я рядом.

Мы оделись. Я надел старые джинсы - те, что носил ещё до химии, они всё ещё были велики, но мать сказала, что так модно. Футболка - чёрная, с выцветшим принтом, который я не помнил. Луна надела лёгкое платье - белое, с короткими рукавами, которое купила в Париже на распродаже за десять евро. Рукав на левой стороне был пустым, завязан узлом. Она больше не прятала культю. Никогда.

- Ты красивая, - сказал я.

- Не ври.

- Я не умею врать.

- Значит, это правда.

Она взяла сумку - старую, кожаную, с потёртыми углами, которую возила с собой в Париж. Я взял её за руку. Мы вышли из дома. Дверь не заперли - в Сете не воруют, а если воруют, то только рыбу у рыбака.

Рыбак сидел на парапете. Увидел нас - снял кепку. Его серьга блеснула на солнце.

- Вы куда нарядные? - спросил он.

- В Монпелье, - сказала Луна.

- Зачем?

- За красками.

- А любовь?

- Любовь с нами.

- Смотрите не потеряйте.

- Не потеряем. Она в сумке.

Он улыбнулся. Достал термос.

- Кофе?

- Не сейчас. Мы на поезд опаздываем.

- Поезда не опаздывают. Опаздывают люди. Поезда всегда приходят вовремя. Это люди приходят, когда хотят.

- Сегодня опаздываем мы.

- Тогда бегите.

Мы пошли. Не побежали. Шли медленно, держась за руки, как будто у нас была вечность.

- Ты волнуешься? - спросила Луна.

- Немного.

- Чего?

- Что ты увидишь Монпелье и захочешь остаться. Что краски, бумага, кафе, люди - это будет важнее, чем Сет. Чем рыбак. Чем я.

- А ты? Ты захочешь остаться?

- Я захочет остаться там, где ты.

- Тогда не бойся. Мы вместе. Даже в Монпелье. Даже в Париже. Даже в Сете.

Она сжала мою руку. Крепко.

Мы сели на поезд. Вагон был полупустым - только несколько пассажиров: старушка с корзиной, мужчина в костюме, который что-то писал в блокноте, подросток с наушниками. Луна села у окна. Я рядом.

- Как ты? - спросил я.

- Нормально.

- Не врёшь?

- Немного.

- Что чувствуешь?

- Тесноту. И страх. Но я умею с ним дышать. Как ты научил.

- Как?

- Смотрю на тебя.

Она смотрела. Я смотрел на неё.

Поезд тронулся. Город поплыл за окном - дома, улицы, деревья, люди, которые куда-то спешили. Я смотрел на них и думал: они тоже кого-то ждут. Или от кого-то бегут.

- Расскажи мне что-нибудь, - сказала она.

- О чём?

- О том, что ты видишь.

- Я вижу поля. Виноградники. Кипарисы - высокие, тонкие, как свечи. Дома с красными крышами. Дороги. Машины. Облака.

- Красиво?

- Да.

- А что ты чувствуешь?

- Спокойствие.

- Почему?

- Потому что ты рядом. Потому что мы едем вместе. Потому что я не один.

Она улыбнулась. Положила голову мне на плечо. Её волосы пахли лавандой - той самой, новой, которая ещё не выросла, но уже пахла.

Мы ехали молча. Поля сменялись лесами, леса - холмами. Небо было синим, чистым, без единого облака.

В Монпелье мы вышли на вокзале. Луна остановилась, огляделась. Вокзал был большим, шумным, с высокими потолками и людьми, которые бежали.

- Шумно, - сказала она.

- Как в Париже?

- Тише. Но громче, чем в Сете.

- Тебе не нравится?

- Не привыкла. Но это не страшно. Страшно было в первый раз, когда я приехала одна. Я стояла здесь, на этом месте, и не знала, куда идти. Я боялась спросить. Боялась, что люди увидят мою культю и подумают, что я глупая.

- А что ты сделала?

- Я заплакала. Прямо здесь, на перроне. Стояла и плакала. А потом пришла женщина с собакой. Собака подошла ко мне, лизнула руку. Женщина сказала: «Не бойтесь. Он чувствует, что вы грустите». Я сказала: «Я не грущу. Я боюсь». Она сказала: «Страх проходит. Собаки знают».

- А потом?

- Потом я пошла. Купила карту. Нашла улицу. Нашла галерею. Нашла себя.

- А теперь?

- Теперь я знаю, что могу уехать и вернуться. Могу заблудиться и найти дорогу. Могу плакать и не стыдиться.

Она взяла меня за руку.

- Пойдём, - сказала она.

- Куда?

- В магазин. Потом в кафе. Потом - домой.

- Прямо сейчас?

- Не сейчас. Сначала краски.

Мы пошли.

Магазин художественных принадлежностей был маленьким, тёмным, с витриной, за которой стояли кисти в стаканах и мольберты. Внутри пахло маслом, скипидаром, деревом. Пол скрипел. Хозяин - старик с бородой, в берете - сидел за прилавком и читал газету.

- Что ищете? - спросил он, не поднимая головы.

- Краски. Масло. Бельгийское. И бумагу - плотную, шершавую.

- Для себя?

- Для себя.

- Художница?

- Да.

- Покажите руки.

Луна протянула правую руку. И культю. Хозяин посмотрел. Кивнул.

- Настоящая, - сказал он.

- Что?

- Художница. У настоящих всегда грязные руки. И шрамы.

Он встал. Подошёл к стеллажу. Начал доставать тюбики, баночки, листы.

- Берите это. И это. И это. Для вас - скидка.

- Почему?

- Я тоже художник. Был. Пока глаза не испортились.

- А теперь?

- Теперь торгую. И смотрю на чужие картины. Иногда плачу.

- От чего?

- От того, что не могу рисовать сам.

Луна взяла краски. Заплатила. Мы вышли.

- Тяжело? - спросил я.

- Немного. Но приятно.

- Что?

- Держать в руках то, что нужно. Краски. Бумагу. Тебя.

Она улыбнулась.

- Хочешь кофе? - спросил я.

- Хочу.

Мы сели в кафе на площади. Маленькой, с зелёными столиками и полосатыми зонтами. Солнце светило, люди ходили, смеялись, разговаривали. Луна смотрела на них.

- Ты скучаешь по людям? - спросил я.

- По каким?

- По тем, кто не боится. По тем, кто смотрит на тебя и видит не культю, а глаза.

- Я не скучаю. У меня есть ты. И рыбак. И мать. И Лео.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Она отпила кофе. Поморщилась.

- Горький.

- Как жизнь.

- Как любовь.

- Как краски?

- Краски разные. Бывают горькими. Бывают сладкими.

Она поставила чашку.

- Спасибо, - сказала она.

- За что?

- За то, что приехал со мной. За то, что не боишься поездов. За то, что смотришь на меня, когда я пью кофе.

- Я смотрю на тебя всегда.

- Знаю. И мне это нравится.

Она взяла меня за руку.

Мы вернулись в Сет вечером. Солнце садилось за крыши, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Вода в канале была гладкой, как стекло. Чайки сидели на крышах, нахохлившись.

Рыбак сидел на парапете. Увидел - снял кепку.

- Вернулись, - сказал он.

- Вернулись.

- С красками?

- С красками.

- Нарисуете меня?

- Нарисую. Завтра. С утра.

- С удочкой?

- С удочкой.

- С серьгой?

- С серьгой. И с сигаретой.

- Не курю.

- Курите.

- Мало. Но для портрета можно.

Он закурил. Мы сели рядом.

- Кофе? - спросил он.

- Да.

- С молоком?

- С молоком.

Он налил три кружки. Пластиковые, разномастные, с потёртыми краями. Мы пили. Смотрели на воду. Поплавок покачивался.

- Рыба не клюёт, - сказал он.

- Рыба спит, - сказал я.

- Рыба ждёт.

- Чего?

- Завтрашнего дня. Или послезавтрашнего. Или когда вы её нарисуете. Она не спешит. Она рыба.

Он затушил сигарету.

- Идите, - сказал он. - Утро вечера мудренее.

- Это умно, - сказала Луна.

- Это старо. Я слышал это от своей бабушки. Она дожила до девяноста.

- Умерла?

- Умерла. Сказала перед смертью: «Внук, не женись на рыбачке». Я не послушал.

- И что?

- Жена умерла раньше меня. Рыбачка.

Он замолчал.

Мы встали.

- Спокойной ночи, - сказала Луна.

- Спокойной ночи, - сказал он.

- Завтра придём.

- Я буду ждать.

Мы пошли домой.

Рука в руке. Сумка с красками. Ветер в спину.

Я смотрел на Луну. Она смотрела на звёзды.

- Ты счастлива? - спросил я.

- Не знаю.

- Как это - не знаю?

- Я не думаю о счастье. Я думаю о том, что мы здесь. Вместе. Идём по ночному городу. Несём краски. Дышим.

- Это счастье?

- Это жизнь. А счастье - когда о ней не думаешь.

Она остановилась. Посмотрела на меня.

- Поцелуй меня, - сказала она.

Я поцеловал.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

- Дверь открыта?

- Давно.

- И что за ней?

- Ты.

Она улыбнулась.

Мы пошли дальше.