Стекло между нами|16+|[Черновик]

Луна проснулась за полночь. Я почувствовал, как она выскользнула из-под одеяла, как её босые ступни ступили на деревянный пол. Я не открывал глаз - дал ей пространство. Она всегда так делала, когда ей нужно было побыть одной. Сначала тихо дышала - глубоко, размеренно, как будто тренировалась перед выступлением. Потом осторожно убирала мою руку со своего плеча - медленно, по миллиметру, чтобы не разбудить. Потом - крадучись, как кошка, которая не хочет разбудить хозяина, но уже не может лежать на месте - выбиралась из кровати.

Доски скрипнули под её весом. Дверь в комнату приоткрылась, пропуская полоску лунного света. Я слышал, как она прошла по коридору - шаги затихли на кухне, потом снова появились. Она взяла что-то? Может, плед. Может, воду. Я не знал.

Потом скрипнула дверь в сад.

И ещё одна. Дверь беседки.

Я ждал.

Минуту. Пять. Десять.

Я смотрел в потолок, считал трещины. Их было три. Одна - от лампы, две - от старости. Мать говорила, что надо заштукатурить. Я говорил, что пусть будут. Они напоминали мне карту. Место, где мы никогда не были.

Потом я встал.

Не торопясь. Натянул джинсы - те самые, старые, с дыркой на колене, которые носила ещё до химии. Футболку искать не стал. Вышел.

Сад был серебряным. Луна стояла почти полная, и её свет падал на яблоню, на траву, на старую скамейку у забора, на тропинку, которая вела к калитке. Всё казалось не настоящим - как на старой фотографии, где цвета поблекли, но форма осталась.

Она сидела на полу беседки, прижавшись спиной к стене. Не к той, что с проёмом, - к глухой, единственной, где не было щелей. Ноги поджаты, культя лежит на коленях, правая рука гладит доски - туда-сюда, туда-сюда, как будто она пыталась нащупать что-то, что потеряла. Смотрела в темноту. Не на звёзды - в пустоту. В угол, где никогда ничего не было.

- Ты чего не спишь? - спросил я.

- Вспоминаю.

- Что?

Она помолчала. Провела пальцем по полу, оставляя след.

- Как ты впервые пришёл на крышу. Как сидел здесь, на холодных досках, с термосом. Как сказал: «Чай не горький».

- Он был горький.

- Я привыкла.

Она похлопала по полу рядом с собой. Я сел.

Доски были холодными, сырость поднималась от земли, и я пожалел, что не взял футболку. Но не ушёл за ней. Не хотел оставлять её одну.

- Что мы делаем? - спросила она. Не про сейчас. Про вообще.

- Живём.

- Мы хорошо это делаем?

Я подумал. Посмотрел на её профиль, освещённый луной. На культю, которая лежала на коленях спокойно, не пряталась, не дрожала.

- Не знаю, - сказал я. - Но мы не сдаёмся.

- Этого мало.

- Этого достаточно, чтобы не умереть.

- Ты думаешь о смерти?

- Иногда.

- Когда?

- Когда ты не рядом.

Она повернулась ко мне. В её глазах отражалась луна.

- А сейчас?

- Сейчас - нет.

- Почему?

- Потому что ты здесь.

Она улыбнулась. Не широко - уголками губ. Но достаточно.

- Я рада.

Она помолчала. Потом встала, подошла к стене, где висели её рисунки. Они висели вразнобой - кто на гвоздике, кто на скотче, кто просто прислонён к доскам. Рыбак. Чайки. Море. Окна. Я.

Она сняла один - тот, самый первый. Где я сплю в беседке, накрытый пледом. Звёзды над головой - слишком крупные, похожие на снежинки. Линии кривые, неуверенные, будто она ещё не научилась держать уголь. Бумага пожелтела по краям.

- Ты помнишь этот день?

- Я спал.

- Ты улыбался во сне.

- Что мне снилось?

- Не знаю. - Она провела пальцем по нарисованному лицу. - Но я подошла, посмотрела на тебя и подумала: если человек улыбается во сне, значит, он ещё не всё потерял. Значит, внутри него есть что-то, что не могут отнять ни стены, ни химия, ни страх.

- И что это?

- Не знаю. Может, надежда. Может, упрямство. Может, ты.

Она держала рисунок в руках. Смотрела на него, как на чужую память. Как будто это не она рисовала, а кто-то другой. Как будто она смотрела на свою жизнь со стороны.

- Я хочу тебе кое-что сказать.

- Говори.

- Я уеду не потому, что ты мне надоел. И не потому, что я перестала тебя любить.

- Я знаю.

- Я уеду, потому что я должна научиться быть счастливой без тебя. Не навсегда. Но на время.

- Я знаю.

- Ты не будешь меня отговаривать?

- Нет.

- Почему?

Я взял её за руку. Правую. Единственную.

- Потому что я тоже должен научиться быть счастливым без тебя. Не навсегда. Но на время.

Она посмотрела на меня. Долго. Не отрываясь.

- Ты правда так думаешь?

- Правда.

- Не врёшь?

- Немного. Но я стараюсь.

Она улыбнулась. Не грустно - спокойно.

- Мы странные.

- Я знаю.

Она повесила рисунок обратно на стену. Не туда, где он висел раньше. Выше. На самый верх, под крышу. Ей пришлось встать на цыпочки и вытянуть культю, чтобы дотянуться.

- Зачем так высоко?

- Чтобы видеть его только если встать на цыпочки. Чтобы помнить, что счастье - это усилие.

- А если не захочется вставать?

- Значит, не захочется помнить.

Она отступила на шаг. Посмотрела на рисунок, который теперь был почти под потолком.

- Чтобы не забыть.

- Не забудешь.

- Я боюсь, что забуду.

- Тогда приезжай. Посмотришь.

- А если я приеду, а рисунка не будет?

- Я нарисую новый.

- Ты не умеешь рисовать.

- Научусь.

Она засмеялась. Я засмеялся.

Смех разлетелся по саду, ударился о яблоню, вернулся эхом.

- Пойдём купаться, - сказала она.

- Сейчас? Ночь.

- Самое время. Никого нет.

- Холодно.

- Ты всегда говоришь «холодно». А сам греешься.

Я не спорил.

Мы вышли из беседки.

Небо было чистым, звёздным. Луна светила ярко - почти полная. Её свет падал на сад, на яблоню, на траву, на старую скамейку, делая всё серебряным, ненастоящим. Как будто мы уже умерли и попали в другое место. Где нет боли. Где есть только свет.

Она разделась прямо на берегу.

Голая.

Не стесняясь.

Культя торчала в лунном свете, розовая, гладкая, с белыми шрамами, которые стали почти незаметными. Я смотрел на неё - на её тело, которое знал наизусть, но каждый раз видел заново. Худые плечи. Выступающие рёбра. Плоский живот. И шрамы. На культе, на животе, на бедре - от операции, от катетера, от капельниц.

- Не боишься, что кто-то увидит?

- Кого? Рыбака? Рыбак спит.

- А вдруг нет?

- Тогда пусть смотрит. Он старый. Он видел море голым. Увидит и меня.

Она зашла в воду. Не оглядываясь.

Море было тёплым - август, ночь не остудила. Волны едва шевелились, ленивые, сонные. Вода казалась масляной, чёрной, с серебряной дорожкой от луны. Я зашёл за ней.

- Холодно? - спросил я.

- Тепло. Как тогда, в первый раз.

- Ты боялась.

- Боюсь до сих пор.

- Чего?

Она остановилась. Вода доходила ей до пояса. Повернулась ко мне.

- Что ты перестанешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас.

- Как?

- Как на чудо.

Я подошёл ближе. Взял её за руку.

- Ты чудо.

- Нет. Я выжившая.

- Это одно и то же.

Она нырнула. Я за ней.

Под водой - тишина. Абсолютная. Не слышно ни волн, ни ветра, ни чаек. Только пульс в ушах.

Темнота. И её лицо, бледное, с пузырьками воздуха, которые поднимались к поверхности, как маленькие души. Волосы распустились, плавали вокруг головы, как медузы. Я открыл глаза. Она улыбалась. Под водой. Где нельзя улыбаться.

Мы вынырнули почти одновременно. Я отдышался. Она смеялась.

- Ты псих, - сказал я.

- Я жива.

- Это не одно и то же.

- Для меня - да.

Она откинулась на спину. Поплыла на спине, глядя на звёзды. Культя торчала из воды, как маленький маяк.

- Я скучала, - сказала она.

- Я знаю.

- Ты меня простил?

- За что?

- Что уехала.

- Не за что прощать. Ты должна была уехать.

- А теперь?

- Теперь ты должна остаться. Или уехать снова. Но сейчас - ты здесь.

Она опустила ноги. Встала на дно. Обняла меня. Правой рукой. Культёй.

- Я хочу тебя нарисовать, - сказала она.

- Прямо сейчас? В воде?

- Когда выйдем.

Мы вышли. Она оделась - натянула платье через голову, мокрые волосы прилипли к щекам, к шее, к плечам. Я нет. Сидел на песке, голый, смотрел на звёзды. Они были везде. Над головой, над морем, над городом.

Она достала блокнот и уголь. Села напротив.

- Не двигайся.

- Холодно.

- Терпи.

- Зачем?

- Чтобы я запомнила.

- Что?

- Тебя. Такого, какой ты есть. Без одежды. Без защиты. Без стен.

- Я без стен даже в беседке.

- А здесь - без беседки.

Она рисовала долго. Уголь шуршал по бумаге. Луна светила нам в спину. Море шептало - шшшш, шшшш, как старая нянька, которая укачивает детей.

Потом она отложила блокнот. Показала.

Там был я. Худой. Бледный. С шрамом на груди. С тёмными кругами под глазами. С впалыми щеками.

И улыбающийся.

- Я не улыбаюсь, - сказал я.

- На рисунке улыбаешься.

- Это ты придумала.

- Я вижу. Ты внутри - улыбаешься. Просто не показываешь. Боишься.

- Чего?

- Что улыбка пропадёт, если её заметят.

- Ты заметила.

- Я художник. Моя работа - замечать.

Она спрятала рисунок в блокнот.

- Пойдём.

- Куда?

- К каналу. Я хочу увидеть рыбака. Попрощаться.

- Завтра утром попрощаешься.

- Нет. Завтра я не смогу. Слишком больно. Слишком много людей. Слишком много слов.

- А сейчас?

- Сейчас - темно. Он спит. Я постою рядом. Это легче.

Мы оделись. Пошли.

Город спал. Чайки спали - сидели на крышах, нахохлившись, спрятав клювы в перья. Фонари горели тускло, половина перегорела. Улицы были пустыми, только наши тени скользили по стенам.

Рыбак сидел на парапете - не сидел, лежал. Свернулся калачиком на своём обычном месте, накрывшись телогрейкой. Голова на рюкзаке. Удочка рядом. Термос рядом. Сигарета догорала в пальцах - короткий окурок, вот-вот упадёт.

Луна не стала его будить.

Просто постояла рядом.

Посмотрела.

- Спи, старый, - сказала она тихо. - Я вернусь.

Он не проснулся. Только всхрапнул. И улыбнулся во сне.

- Снится рыба, - сказал я.

- Или море.

- Или мы.

Мы пошли обратно. Той же улицей, теми же тенями.

- Завтра я уезжаю, - сказала она.

- Знаю.

- Ты проводишь?

- Провожу.

- Не плачь.

- Я не умею.

- Врёшь.

- Немного.

Она остановилась. Посмотрела на меня. Глаза блестели - от лунного света или от слёз, я не понял.

- Ты меня любишь?

- Люблю.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Она поцеловала меня. Долго. Медленно. Её губы пахли морем.

---

Утром поезд ушёл в восемь.

Мы стояли на перроне. Она держала меня за руку. Не культёй - правой.

- Не смотри на меня так, - сказала она.

- Как?

- Будто я умираю.

- Ты не умираешь.

- Я уезжаю.

- Это не смерть.

- Почему тогда больно?

- Потому что мы живы.

Она улыбнулась. Обняла. Поезд гуднул.

- Мне пора.

- Знаю.

- Не провожай до вагона.

- Почему?

- Слишком больно.

- Я умею терпеть.

- Я не хочу, чтобы ты терпел.

Она шагнула к вагону. Обернулась.

- Люка.

- Да?

- Дверь открывается.

- Я знаю.

Она зашла.

Вагон двинулся. Она стояла у окна, прижимала культю к стеклу. Я махнул рукой. Она махнула в ответ.

Поезд скрылся за поворотом.

---

Я пошёл к каналу.

Рыбак сидел на парапете. Не спал. Не лежал. Сидел, смотрел на воду. Удочка в руке. Термос рядом.

- Проводил? - спросил он.

- Проводил.

- Вернётся?

- Обещала.

- Тогда жди.

Он налил кофе. Белая кружка, с трещиной - её. Она осталась. Он не выбросил.

- Рыба не клюёт, - сказал он.

- Рыба ждёт.

- Как мы.

Я пил. Смотрел на воду. Поплавок не двигался.

Но я сидел.

Потому что это место. Потому что здесь жил рыбак. Потому что здесь она впервые сказала «я не могу», а потом всё-таки дошла до воды.

Я сидел.

И ждал.

Не её. Не рыбу. Не чуда.

Я просто сидел.

И этого было достаточно.