Стекло между нами|16+|[Черновик]

Она вернулась в середине августа. Я узнал об этом не от неё - от рыбака. Он пришёл утром, сел на край моей кровати, закурил. Мать уже перестала ругаться на дым - смирилась, как смиряются с тем, что нельзя изменить.

- Она приехала, - сказал он.

Я лежал на спине, смотрел в потолок. В окно светило солнце - белое, июльское, хотя уже был август. Пыль танцевала в луче, как маленькие живые точки.

- Откуда знаешь?

- Я видел. Стоит на крыльце. Смотрит на дверь. Уже час.

- Не заходит?

- Не заходит. Дверь закрыта.

- Ключ у неё.

- Ключ у неё. Но она не заходит.

- Ждёт?

- Ждёт.

Я сел. Потянулся. Спина хрустнула - старая кровать, продавленный матрас. Мать говорила, что надо купить новый. Я говорил, что не надо. Пусть будет, как есть.

- Ты пойдёшь? - спросил рыбак.

- Должен?

- Не должен. Но если не пойдёшь - она будет стоять до вечера.

- Она упрямая.

- Как ты.

Я встал. Натянул старую футболку - ту, что до химии, теперь она висела на мне мешком. Посмотрел в зеркало. Бледный. Худой. Тёмные круги под глазами.

- Я похож на мертвеца, - сказал я.

- Ты похож на того, кто ждал.

- Одно и то же?

- Разное. Мертвецы не ждут. Они уже пришли.

Я вышел.

Солнце ударило в глаза. Я зажмурился. Воздух был горячим, плотным, как кисель - таким, который не вдохнуть, а проглотить. Пахло морем, нагретой смолой и сухой травой.

Она стояла на крыльце своего дома. Не нашего - её. Того самого, где мы познакомились. Где она четырнадцать месяцев не открывала дверь, а я сидел на крыльце, пил остывший чай и ждал.

Она была другой. Или нет?

Волосы длиннее - до пояса, тёмные, блестящие. Загар - лёгкий, парижский, не такой, как у нас, а какой-то ровный, будто она лежала под специальной лампой. В руке - блокнот, потрёпанный, с выпадающими страницами. На плече - сумка, старая, кожаная, с потёртыми углами. Культя - открытая. Без протеза. Она перестала его носить ещё зимой, но теперь это было не вызовом, не храбростью. Просто - частью тела.

Она увидела меня. Я увидел её.

- Ты пришёл, - сказала она.

- Ты ждала?

- Я надеялась.

- Та же разница.

- Нет. Сомневаться и надеяться - это не одно и то же. Сомневаться - это готовиться к худшему. Надеяться - это верить в лучшее.

Она улыбнулась. Я не улыбнулся. Не мог. Рот не слушался.

Мы стояли на крыльце. Солнце светило. Лаванда засохла - я забыл её полить, когда она уехала. Стебли торчали из горшка, коричневые, ломкие.

- Ты изменилась, - сказал я.

- Ты тоже.

- Я похудел.

- Я заметила.

- Ты загорела.

- В Париже не загорают. В Париже дожди. Я была на юге. Две недели. С художниками.

- Без меня?

- Без тебя.

- Я тоже был на юге.

- В Сете - это юг.

- Я не выезжал.

- Я знаю. Мне рыбак сказал.

Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Между нами была дверь - закрытая. Ключ в её кармане.

- Ты не заходишь? - спросил я.

- Жду.

- Чего?

- Приглашения.

- Это твой дом.

- Он наш.

- Тогда заходи.

Она достала ключ. Открыла дверь. Шагнула внутрь. Я за ней.

Коридор был тёмным, прохладным, пахло пылью и старыми книгами. Её мать не жила здесь - уехала к тётке в Лион ещё в июне, сказала, что хочет перемен. Луна осталась одна.

- Ты не была здесь три месяца, - сказал я.

- Не была.

- Пыльно.

- Я уберу.

- Я помогу.

Она прошла на кухню. Поставила чайник. Достала две кружки - мою, с дельфином, и свою, с трещиной.

- Чай? - спросила она.

- Зелёный.

- С жасмином?

- Как всегда.

Мы пили чай на кухне. Сидели напротив друг друга. Молчали.

- Расскажи о Париже, - сказал я.

- Что хочешь услышать?

- Всё.

- Париж - большой. Шумный. Грязный. Красивый. Люди бегут, как будто боятся опоздать на собственную смерть. Метро воняет мочой и жареными каштанами. В кафе подают кофе с круассанами, но круассаны сладкие, не как у нас. Я скучала по нашим, с рынка. Я скучала по всему.

- По чему?

- По море. По чайкам. По рыбаку. По тебе.

Она отпила чай. Поморщилась.

- Горький.

- Ты забыла положить сахар.

- Я забыла, как это - быть дома.

- А теперь?

- Теперь вспоминаю.

Она поставила кружку. Встала. Подошла к окну.

- Пойдём к каналу, - сказала она.

- Пойдём.

Мы пошли.

Улица была пустой - жара, все сидели по домам. Чайки спали на крышах, спрятав клювы в перья. Море блестело на горизонте, белое, как простыня.

Рыбак сидел на парапете. Увидел нас - снял кепку. Его серьга блеснула на солнце.

- Мадемуазель, - сказал он. - Вернулись?

- Вернулась.

- Надолго?

- Не знаю.

- Тогда кофе. Сейчас. Свежий. Я только что заварил.

Он налил три кружки - себе, Луне, мне. Пластиковые, разномастные, с потёртыми краями. Я сел на своё место - справа от него. Луна - на своё, между мной и рыбаком.

- Рисовали в Париже? - спросил он.

- Рисовала.

- Что?

- Окна. Много окон. Чужих.

- А наши?

- Наши - у меня здесь. - Она постучала себя по голове. - И здесь. - По груди, туда, где сердце.

- Зачем ты вернулась? - спросил я.

- Посмотреть на море.

- Оно не изменилось.

- А ты?

- Я тоже.

- Врёшь.

- Немного.

Она отпила кофе. Поморщилась.

- Горький.

- Как жизнь, - сказал рыбак.

- Как любовь, - сказала она.

Я не ответил. Смотрел на воду. Поплавок покачивался. Рыба не клевала.

Мы сидели до вечера. Говорили о Париже, о рыбе, о погоде. Не о нас. Не о том, что было. Не о том, что будет. Слова были лёгкими, пустыми, как ракушки - вроде красивые, а внутри ничего.

Когда солнце село и небо стало розовым, Луна встала.

- Пойдём в беседку, - сказала она.

- Пойдём.

Мы пошли.

Беседка была пустой. Матрас я унёс в дом, пледы - в шкаф. Стол - голый. Стен - три. Четвёртой не было. Открытый проём смотрел на сад, на яблоню, на небо.

- Ты переехал, - сказала она.

- Переехал.

- В комнату?

- В комнату.

- Как стены?

- Не давят.

- Почему?

- Не знаю. Привык. Или устал бояться.

- Это одно и то же?

- Разное. Привыкнуть - это когда страшно, но ты делаешь вид, что нет. Устать - когда страшно, но тебе всё равно.

Она села на пол. Я сел рядом. Доски были тёплыми - за день нагрелись на солнце.

- Я скучала, - сказала она.

- Я тоже.

- Но не так, как раньше.

- Как?

- Тихо. Спокойно. Как будто я знала, что ты есть. Далеко. Но есть. Как маяк. Не видно, но свет есть.

- А я скучал громко. Каждую ночь. Каждую минуту. Каждую секунду.

- Прости.

- За что?

- Что заставила тебя ждать.

- Я не ждал. Я жил.

- Без меня?

- С памятью о тебе.

Она положила голову мне на плечо. Культя легла на мою руку - тёплая, гладкая, с тонкими шрамами, которые стали почти белыми.

- Я привезла рисунки, - сказала она. - Хочешь посмотреть?

- Хочу.

Она достала блокнот из сумки - новый, потрёпанный, пахнущий Парижем. Кофе, табак, дождь, что-то сладкое - может, круассаны, может, свобода.

Я листал.

Окна. Окна. Окна.

Чужие. С коваными решётками, с балконами, с цветами в ящиках. Сквозь них - люди. Не лица - спины, руки, локти, волосы. Одна женщина на подоконнике - ноги поджаты, голова опущена. В ней я узнал её. Луну.

- Это ты? - спросил я.

- Нет. Это женщина с улицы Риволи. Я её рисовала из кафе. Она сидела три часа. Плакала. Потом ушла.

- О чём она плакала?

- Не знаю. О жизни. О любви. О том, что никто не ждёт.

- А ты?

- Я иногда плакала. О тебе. О доме. О том, что я уехала.

- Ты не жалеешь?

- Нет. Надо было уехать.

- Чтобы понять?

- Чтобы вернуться.

Она закрыла блокнот.

- Поцелуй меня, - сказала она.

Я поцеловал. Долго. Медленно. Как в первый раз. Только без страха.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Я люблю тебя.

- Не уходи.

- Я здесь.

Мы сидели в беседке до утра. Смотрели, как звёзды гаснут одна за другой, как небо становится серым, потом розовым, потом золотым.

Август только начался.