Стекло между нами|16+|[Черновик]

Март пришёл ветром - не злым, не штормовым, а каким-то растерянным, как будто весна не знала, хочет ли она наступать или лучше подождать ещё неделю, полежать в облаках, выкурить сигарету и никуда не торопиться. Но солнце светило ярче, дни стали длиннее, и даже серый канал начал отливать зеленоватым - признаком жизни, которая копилась на дне всю зиму, дышала, ждала, готовилась выстрелить тиной и ряской вверх, к свету.

Луна рисовала как одержимая.

Она просыпалась в шесть утра, пока я ещё спал в беседке, сворачивалась калачиком на матрасе рядом со мной, пила чай прямо из термоса, не разогревая, потому что не было времени, и уходила в беседку. Возвращалась только когда темнело. Её пальцы были в угле, лицо - в акварельных пятнах, волосы - спутанные и пахнущие скипидаром, под ногтями - серая краска, на щеке - синяя. Она почти не разговаривала. Отвечала односложно. Смотрела сквозь меня, как сквозь стекло.

- Ты в порядке? - спросил я.

- Угу.

- Тебе помочь?

- Не надо.

- Я люблю тебя.

- Знаю.

- Ответь.

- Я тоже люблю тебя. Но сейчас не до этого. Прости. Я не могу одновременно рисовать и чувствовать. Чувства мешают. Они делают линии слишком толстыми.

Она рисовала. Я сидел рядом и смотрел. Это было всё, что я мог сделать. Сидеть. Смотреть. Не мешать. Иногда я приносил ей кофе. Она пила, не глядя, иногда проливала на рисунок, и тогда начинала ругаться - но не зло, а как-то устало, будто это был не кофе, а очередная капля жизни, которая упала не туда.

- Ты злишься? - спросил я.

- Я устала.

- Может, отдохнёшь?

- Не могу. Если я остановлюсь сейчас, я не начну снова. Я знаю себя. Я засну на три дня, а проснусь - и забуду, зачем рисовала.

- Ты рисуешь, чтобы не забыть?

- Я рисую, чтобы помнить. Что я жива. Что у меня есть ты. Что мир не кончился.

Она отложила уголь. Посмотрела на меня - впервые за три дня не сквозь, а прямо.

- Ты не уйдёшь?

- Нет.

- Даже когда я такая? Злая. Уставшая. Страшная.

- Ты не страшная. Ты уставшая. Это лечится.

- Чем?

- Мной.

Она улыбнулась - слабо, но улыбнулась. И снова взялась за уголь.

Рыбак заметил нашу новую жизнь.

Мы редко приходили к каналу - раз в два-три дня, на полчаса, не больше. Луна сидела на парапете с блокнотом, рисовала, не поднимая головы. Рыбак смотрел на неё, смотрел на меня, молчал. Потом не выдержал.

- Она болеет? - спросил он, кивая на Луну.

- Она рисует.

- Это одно и то же. - Он закурил, стряхнул пепел в воду. - Моя жена тоже рисовала. Перед смертью. Говорила, что хочет оставить след. Чтобы её помнили.

- Луна не умирает. Она готовится к выставке.

- Выставка - это тоже смерть. Выход на люди. Ты выставляешь себя - и все смотрят. Осуждают. Оценивают.

- А если хвалят?

- Тогда ты становишься чужим. Потому что люди видят не тебя, а то, что они хотят видеть.

Он затянулся.

- Но она справится, - сказал он. - У неё есть ты.

- А что я?

- А ты - якорь. Не даёшь уплыть.

Я посмотрел на Луну. Она рисовала. Не поднимала головы. Её культя сжимала блокнот, правая рука двигалась быстро, резко, как будто она хотела вырвать что-то из бумаги.

- Ты её любишь? - спросил рыбак.

- Больше всего на свете.

- Тогда скажи ей это. Не здесь. Не сейчас. А когда она закончит. Она тебя слышит, даже когда не отвечает.

- Откуда знаете?

- Жена тоже рисовала. Когда я говорил, что люблю её, она не отвечала. Потом - через час, через два - приходила и целовала. Говорила: «Слышала». И всё. Слышала - и достаточно.

- И вы не обижались?

- Нет. Я просто ждал. Ждать - это тоже любовь. Может, главная.

Он затушил сигарету о парапет, кинул окурок в воду.

- Жди, - сказал он. - Весна близко.

Луна закончила серию за три дня до открытия.

Это случилось ночью. Она рисовала при свете фонарика - я проснулся от того, что в беседке горел маленький белый круг, а вокруг него - тьма и звёзды. Она сидела на матрасе, согнувшись, как над молитвенником.

- Ты не спишь? - спросил я.

- Сплю. С открытыми глазами.

- Что ты делаешь?

- Последний штрих.

Она отложила уголь. Посмотрела на рисунок. Потом на меня.

- Готово, - сказала она.

Она выложила все двенадцать листов на пол беседки. Я включил фонарик на телефоне, и мы смотрели на них при тусклом свете.

Окна.

Двенадцать окон.

Сквозь них смотрели канал, море, чайки, рыбак, я, она сама - в отражениях, в трещинах, в солнечных бликах. На одном - шторм, вода захлёстывает парапет, небо чёрное, и только маленький огонёк вдалеке, чей-то дом. На другом - штиль, гладкая вода, в ней отражаются облака. На третьем - ночь, звёзды, беседка.

- Это всё? - спросил я.

- Это всё. Больше нет. Я выжата. Как лимон.

- Ты готова?

- Не знаю. Я боюсь. Но я больше не могу рисовать. Рука отваливается.

- У тебя нет руки.

- Культя отваливается. Чешется. Ныть начинает. Фантомная боль.

- От нервов.

- От страха.

Я улыбнулся. Она не улыбнулась.

- Я боюсь, - сказала она.

- Чего?

- Что им не понравится. Что они скажут: «Это не искусство, это дневник больной девчонки». Что они будут смотреть на мою культю, а не на картины.

- И что ты ответишь?

- Ничего. Я заплачу.

- А потом?

- А потом я буду рисовать дальше. Потому что я не умею по-другому.

- Тогда не бойся.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, в угле, с синими прожилками под кожей.

- Посмотри на меня, - сказал я.

Она посмотрела.

- Ты рисовала не для них. Ты рисовала для себя. И для меня. А нам нравится.

- Тебе правда нравится?

- Правда.

- Не врёшь?

- Немного. На некоторых рисунках я слишком бледный. Выгляжу как мертвец. Тот самый, сосед справа, который перестал пищать.

- Ты не мертвец. Ты живой. Просто уставший. Как я.

- Тогда мы команда уставших.

- Команда живых.

Она поцеловала меня. Долго. Медленно. Как будто хотела запомнить вкус моих губ на случай, если через три дня всё кончится.

- Ты странный.

- Я знаю.

Открытие было в субботу.

Галерея «Стекло» наполнилась людьми - старики с холёными бородами, которые смотрели на картины сквозь очки на цепочках, дамы в шляпках, которые делали вид, что понимают современное искусство, молодые пары, которые пришли бесплатно выпить вина. Художник с серьгой ходил между ними с бокалом в руке и улыбался - широко, фальшиво, как продавец на рынке.

Луна стояла в углу, сжавшись в комок. Её культя была спрятана под длинным рукавом - впервые за полгода. Она надвинула рукав почти до пальцев, чтобы никто не увидел.

- Ты прячешь руку, - сказал я.

- Здесь много людей.

- И что?

- Они смотрят. Их глаза - как линзы. Они увеличивают мою культю. Делают её больше, чем она есть. Она становится на всё тело.

- Пусть смотрят. Она красивая.

- Она уродливая. С розовой кожей и шрамами. Как старый шрам, который не проходит.

- Шрамы не проходят. Они становятся частью тебя.

- Я не хочу быть частью шрамов.

- Ты - Луна. А шрамы - это просто история.

Она не ответила.

Я взял её за руку. Правую. Единственную. Пальцы холодные как лёд.

- Пойдём, - сказал я.

- Куда?

- К твоим картинам. Ты должна быть рядом с ними. Ты - их мать. Ты родила их.

- Я хочу их усыновить.

- Поздно.

Я потянул её. Она сопротивлялась - не сильно, так, для вида. Потом шагнула.

Мы подошли к первой картине - окно, за которым море в шторм. Волны перекатывались через парапет, чайки летели куда-то вбок, небо было чёрным, и только маленький огонёк маяка дрожал вдалеке.

- Кто автор? - спросила женщина в очках.

- Я, - сказала Луна.

- Вы молоды.

- Мне восемнадцать.

- А рука?

Луна подняла культю. Медленно. Как оружие.

- Ампутация. Рак. Остеосаркома. Вам подробности? Сколько раз я лежала под ножом? Как меня собирали по частям? Как я училась рисовать одной рукой? Я расскажу. У меня есть время.

Женщина покраснела. Замахала руками.

- Простите, я не хотела...

- Ничего. Я привыкла. Все хотят знать про руку. Никто не хочет знать про картины.

Женщина отошла.

Луна сжала мою руку.

- Ты молодец, - сказал я.

- Я хочу домой.

- Мы уйдём, когда ты посмотришь на все картины. Двенадцать штук. Один час. Потом - домой. В беседку. Зелёный чай. Плед.

- Это пытка.

- Это жизнь.

Она тяжело вздохнула. Мы пошли дальше.

На второй картине был рыбак. Сидел на парапете, с удочкой, кепке, серьге. Смотрел на воду и ждал. Рядом - пустая кружка. Термос.

- Это мужчина с канала? - спросил кто-то.

- Да, - сказала Луна.

- Он всегда там сидит?

- Каждый день. В семь утра. Уходит в шесть вечера.

- Он знает, что вы его рисуете?

- Он знает. Он позировал. Три дня. Не шевелился. Даже когда хотел курить.

- Вы ему заплатили?

Она почти улыбнулась.

- Он не взял денег. Сказал: «Рисуйте. Я всё равно никуда не денусь. Я здесь умру. На этом парапете. С удочкой в руке».

Люди засмеялись. Луна не улыбнулась.

На третьей картине был я.

Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Спал в беседке, накрывшись пледом. Звёзды над головой. Рядом - пустая кружка. Моя кружка.

- Это ваш парень? - спросила девушка с лиловыми волосами.

- Да.

- Он красивый.

- Он больной.

- Чем?

- Раком. Лейкемия. В ремиссии. Пока.

- А вы любите его?

- Очень.

- А он вас?

- Очень.

- Вы счастливы?

- Мы живы. Это больше, чем счастье.

Девушка улыбнулась.

- Молодые.

- Раненые.

- Счастливые.

- Умные, - сказала Луна.

- Разве это ум?

- Это выбор. Выбирать жизнь, когда можно умереть. Выбирать любовь, когда можно закрыться. Выбирать рисовать, когда можно лежать и плакать.

Они замолчали. Мы пошли дальше.

На шестой картине была чайка. Одна. На крыше. Смотрела в камеру.

- Это чайка, - сказал кто-то.

- Это мать рыбака. - Луна усмехнулась. - Шучу. Это просто чайка.

Люди засмеялись снова. Громче.

На девятой картине - море в штиль. Гладкое, как стекло. На горизонте - точка. Корабль или птица. Не разобрать.

- Вы любите море? - спросила дама в шляпке.

- Я его боюсь, - сказала Луна. - Оно огромное. Оно может меня проглотить. Но я люблю страх. Он напоминает, что я жива.

- А что вы чувствуете, когда рисуете?

- Тишину. И гул. Одновременно. Как будто я стою на краю. И смотрю вниз.

- Страшно?

- Красиво.

В конце зала висела последняя картина.

Окно. Внутри - два силуэта. Мужской и женский. Они смотрели друг на друга. Между ними - стекло. Но в отражении стекла не было. Только они.

- Это вы? - спросил художник. Он подошёл тихо, мы не заметили. Встал рядом, сложил руки на груди.

- Это мы.

- Здесь нет стекла.

- Потому что мы его разбили.

- Как?

- Не знаю. Просто однажды оно исчезло. Или мы перестали его замечать.

- И что за ним?

- Жизнь. Свет. Звёзды. Беседка.

Художник кивнул. Долго смотрел на картину.

- Это лучшая работа, - сказал он.

- Почему?

- Потому что она о победе. Не о раке. Не об ампутации. Не о страхе. А о том, что можно разбить стекло. И выйти.

Луна посмотрела на меня.

- Ты слышал?

- Слышал.

- Мы победили.

- Мы победили.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

- Скажи это. При всех.

Я посмотрел на людей. На стариков с бородами, на дам в шляпках, на девушку с лиловыми волосами, на художника с серьгой.

- Я люблю тебя, Луна, - сказал я. - Я люблю тебя с тех пор, как увидел тебя в окне. Я люблю тебя с тех пор, как ты протянула мне культю. Я люблю тебя с тех пор, как ты вышла на улицу. Я люблю тебя с тех пор, как ты научилась плавать одной рукой. Я люблю тебя с тех пор, как ты нарисовала меня спящего.

Она заплакала.

- Спасибо, - сказала она.

- Не за что.

- За всё.

Я поцеловал её. Прямо в галерее. Прямо при всех. Под её картинами. Под окнами, которые мы разбили.

Люди хлопали. Не громко - так, вежливо. Но Луна слышала.

- Молодёжь, - сказал художник.

- Молодёжь, - сказала женщина в очках.

- Странная.

- Счастливая.

Луна улыбнулась - впервые за весь вечер. По-настоящему. Всем лицом. С ямочками на щеках.

- Пойдём домой, - сказала она.

- Пойдём.

Мы вышли на улицу.

Мартовский ветер дул в лицо - холодный, но не злой. Солнце садилось за крыши, окрашивая небо в розовый, оранжевый, лиловый - как на её рисунках. Город пах морем и весной.

- Спасибо, - сказала она.

- За что?

- За то, что был рядом. За то, что держал за руку. За то, что не дал сбежать.

- Я всегда рядом.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она взяла меня за руку.

Мы пошли к каналу.

Рыбак сидел на парапете - ждал нас, пил кофе из термоса, курил. Увидел - улыбнулся, снял кепку.

- Ну что, мадемуазель?

- Мои картины висят в галерее!

- Я знал. Я всегда знал. Я же их видел. Они хорошие.

- Вы придёте посмотреть?

- Зачем? Я их уже видел. Я на них вишу. У вас красиво получилось. Только серьгу не нарисовали.

- Нарисовала. Просто она маленькая. На вашем фоне.

- Я не маленький.

- Серьга. Серьга маленькая.

Он усмехнулся.

- Кофе?

- Да.

- С молоком?

- С молоком.

- А ты? - спросил он меня.

- Кофе. Чёрный. Как жизнь.

Он налил.

Мы пили кофе - втроём, на парапете. Смотрели на воду. Весна была рядом. Мы чувствовали её кожей.

Поплавок дёрнулся.

- Рыба, - сказал он.

- Отпустите, - сказала Луна.

- Не отпущу. Подарю вам. На удачу.

Он вытащил рыбу. Большую, серебристую, с розовыми жабрами. Трепыхалась, билась.

- Это кефаль, - сказал он.

- Я знаю.

- Она вкусная.

- Я не ем рыбу. Я её рисую.

- Тогда забирайте. Подарите кому-нибудь.

Он протянул рыбу Луне. Она взяла её - неуклюже, одной рукой. Рыба билась, открывала рот, как будто хотела сказать что-то важное.

- Что с ней делать? - спросила Луна.

- Погладьте. Она успокоится.

Она погладила. Рыба замерла. Только жабры двигались.

- Вы странная, мадемуазель.

- Я знаю.

- Идите. Пока рыба не заснула.

Мы пошли.

Рука в руке. Рыба в культе. Ветер в спину.

Весна началась.