Стекло между нами|16+|[Черновик]

Апрель пришёл теплом. Не обещанием, не намёком - настоящим, которое сбрасываешь с плеч вместе с курткой, подставляешь лицо солнцу и закрываешь глаза. Тепло пахло морем, нагретым песком, ещё голой землёй, которая готовилась выпустить траву. Лаванда ещё не цвела - только набирала бутоны, зелёные, тугие, как маленькие кулачки, которые вот-вот разожмутся. Но море уже поменяло цвет - из серого стало синим, из синего - бирюзовым, как на открытках, которые Луна ненавидела.

- Почему ты ненавидишь открытки? - спросил я.

- Потому что они врут.

Мы сидели на крыльце её дома. Солнце светило в спину, и я чувствовал, как нагревается моя старая чёрная толстовка. Луна пила чай из своей кружки с трещиной. Её культя лежала на перилах - открытая, розовая, с едва заметными шрамами, которые становились всё бледнее с каждым месяцем.

- О чём они врут?

- О море. Оно не всегда синее. Оно серое, зелёное, чёрное. Оно злое. Оно может убить. А на открытках - вечный праздник. Вечное лето. Вечная любовь. Как будто жизнь - это праздник. Как будто никто не болеет. Как будто никто не умирает.

- А разве нет?

- Нет. Жизнь - это шторм. Иногда тихий. Иногда - ураган. Иногда ты просто сидишь на берегу и смотришь, как волны разбиваются о камни. А иногда волны накрывают тебя с головой.

- А сейчас? Какой сейчас шторм?

Она подумала.

- Сейчас - тихий. Такой, когда вода гладкая, как стекло. И ты знаешь, что под ней - глубина. Но ты не боишься. Потому что научился плавать.

Она смотрела на море. Я смотрел на неё. Её волосы были длиннее, чем когда мы встретились. Она перестала их стричь. Говорила, что хочет отрастить до пояса, как до болезни.

- Ты скучаешь по своим волосам? - спросил я.

- Они были другие. Толще. Гуще. Цвет - как у матери. А эти - как у отца. Тонкие, бледные.

- Ты помнишь отца?

- Нет. Только на фотографиях. И этот цвет волос - подарок от незнакомца.

- А ты боишься, что станешь похожа на него не только волосами?

- На что ещё?

- Он ушёл. Бросил. Испугался.

- Я не боюсь.

- Чего?

- Уходить. Я умею оставаться.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми - впервые за долгое время.

- Люка.

- Да?

- Ты заметил, что я перестала прятать культю?

- Заметил. Ещё в феврале.

- А почему не сказал?

- Не хотел сглазить.

Она засмеялась.

- Ты веришь в сглаз?

- Я верю в то, что если сказать вслух, что всё хорошо, сразу случится что-то плохое.

- Это называется тревожность.

- Это называется опыт. Когда у тебя был рак, ты тоже боишься говорить «я здоров».

- А сейчас? Ты здоров?

- Не знаю. Пока не знаю. Но я жив. Этого достаточно.

Она кивнула.

Мы сидели молча. Солнце поднималось выше. Чайки проснулись и начали свой концерт.

- Ты перестала рисовать окна, - заметил я.

- Выросла.

Она достала блокнот - новый, с плотной белой бумагой. На первой странице был набросок канала, сделанный углём.

- И что теперь?

- Теперь я рисую то, что за окнами.

- А что там?

Она перевернула страницу. Я увидел море. Не открыточное - серое, с белыми барашками. Небо тяжёлое, низкое. На горизонте - маленькая лодка, которая боролась с волнами.

- Это я видела из окна в феврале, когда не могла спать. Ты спал в беседке. А я смотрела на море и думала: как там лодка? Не перевернётся? А потом поняла: лодка - это я. Море - это жизнь. И я не перевернусь.

- Потому что ты сильная?

- Потому что я научилась держать равновесие.

Она перевернула ещё одну страницу. Там был я. Спящий в беседке. Плед сполз, видно мою грудную клетку, шрам от порт-системы. Звёзды над головой.

- Это ты в марте. Ты спал, и я смотрела на тебя. Ты улыбался во сне.

- Я не улыбаюсь во сне.

- Улыбаешься. Я видела.

- Что мне снилось?

- Не знаю. Может, я. Может, море. Может, рыба.

- Которую мы поймали?

- Которую мы отпустили.

Она захлопнула блокнот.

- Я хочу показать тебе кое-что.

- Что?

- Вставай.

Мы пошли к каналу.

Рыбак сидел на своём месте. Увидел нас - снял кепку.

- Здравствуйте, молодые люди.

- Здравствуйте.

- Вы похорошели, мадемуазель.

- Это весна.

- Это любовь. Весна делает кожу свежей. Любовь - глаза.

- Одно и то же.

- Разное. Весна проходит. Любовь - нет.

Он закурил, уставился на поплавок. Поплавок покачивался на лёгкой волне.

- Вы сегодня поймаете рыбу? - спросила Луна.

- Поймаю.

- Какую?

- Крупную. Серебряную. С красными жабрами.

- Покажете?

- Покажу. Вы её нарисуете.

- Я уже нарисовала вашу рыбу. Сто раз.

- Нарисуйте сто первый.

Она улыбнулась.

- И нарисую.

Она села на парапет рядом с рыбаком. Достала блокнот. Начала рисовать его профиль - кепку, серьгу, морщины, сигарету в зубах.

- Не двигайтесь, - сказала она.

- Я не двигаюсь.

- Вы дышите.

- Дышать разрешается.

- Медленнее.

Рыбак засмеялся.

- Вы - зверь, мадемуазель.

- Я художник.

- Одно и то же.

Я смотрел на них. Два старых друга, которые не знают, что они друзья. Луна и рыбак. Чайка и море.

Она рисовала быстро, уверенно. Её правая рука летала по бумаге. Культя придерживала блокнот.

- Готово, - сказала она через десять минут.

- Покажите.

Она показала. Рыбак посмотрел. Покачал головой.

- Я не такой старый.

- Такой.

- Я моложе.

- На рисунке вы выглядите моложе, чем в жизни. Я вас приукрасила.

- Спасибо.

- Не за что.

Он спрятал рисунок в карман куртки.

- Повешу дома, - сказал он.

- Над кроватью?

- Над удочками.

- Это одно и то же.

- Разное. Удочки - это работа. Кровать - это сны.

- А вы видите сны?

- Вижу. Но только о рыбе.

- О какой?

- О той, которая ушла.

Он замолчал.

Поплавок дёрнулся.

- Рыба, - сказал он.

Он вытащил удочку. На крючке трепыхалась маленькая кефаль. Серебряная, с розовыми жабрами.

- Отпустите, - сказала Луна.

- Не отпущу. Подарю вам.

- Зачем?

- Чтобы вы её нарисовали. Сто первую.

Он протянул рыбу. Она взяла - неуклюже, одной рукой.

- Что с ней делать? - спросила она.

- Подержите. Она успокоится.

Рыба замерла. Только жабры двигались.

- У неё красивые глаза, - сказала Луна.

- У рыбы нет глаз.

- Есть. Маленькие, чёрные. Как пуговицы.

- Вы странная, мадемуазель.

- Я знаю.

Она отпустила рыбу в воду. Та вильнула хвостом и исчезла.

- Зачем? - спросил рыбак.

- Она ещё маленькая. Пусть растёт.

- Вырастет - её кто-нибудь другой поймает.

- Тогда другой и съест. А я просто хотела её подержать.

- Странная.

- Я знаю.

Он покачал головой.

- Идите, - сказал он. - Пока солнце не село.

Мы пошли.

В апреле Луна получила письмо. Из галереи. От художника с серьгой.

Она вскрыла конверт дрожащими руками. Я стоял рядом и смотрел на её лицо.

- Что там? - спросил я.

- Они продали две картины.

- Поздравляю.

- Одну купила женщина в очках. Ту, с окном и штормом.

- А вторую?

- Вторую - девушка с лиловыми волосами. Ту, где мы спим в беседке.

- Она купила нас?

- Она купила картину. Нас купить нельзя.

- Можно. Но дорого.

Она засмеялась. Я засмеялся. Мы стояли на крыльце, обнявшись, и смеялись как дети.

- Что ты чувствуешь? - спросил я.

- Не знаю. Пустоту. И радость. Одновременно.

- Как будто выиграла лотерею?

- Как будто меня заметили. Не как девушку без руки. А как художницу.

- Тебя всегда замечали. Ты просто не смотрела.

- Я смотрела. Но смотрели на мою культю. А теперь - на картины.

- А какая разница?

- Культя - это моя боль. Картины - моя жизнь.

Она помолчала.

- Я хочу нарисовать тебя голым, - сказала она.

- Что?

- Ты слышал.

- Зачем?

- У тебя красивое тело. Худое, бледное, со шрамами. Это честно.

- Люди не покупают голых парней.

- Это не для людей. Для меня.

Она рисовала меня три дня.

Я сидел на матрасе в беседке, голый, накрывшись пледом по пояс, потому что апрельское солнце ещё не грело по-настоящему. Луна сидела напротив, положив блокнот на колени. Её культя прижимала бумагу, правая рука летала быстро, резко.

- Ты не мёрзнешь? - спросила она.

- Мёрзну.

- Потерпи.

- Сколько?

- Ещё час.

- Я умру.

- Не умрёшь. Ты живучий.

- Как таракан.

- Тараканы не умирают от холода.

- А от чего они умирают?

- От любви.

- Я не умру от любви.

- А от чего?

- От тебя.

Она отложила уголь. Посмотрела на меня.

- Ты специально меня отвлекаешь?

- Я пытаюсь согреться.

- Тогда двигайся. Я запомнила.

Я натянул плед до подбородка.

- Я люблю тебя, - сказал я.

- Я знаю.

- Скажи это. Голому.

Она засмеялась.

- Я люблю тебя, Люка. Даже голого.

- А одетого?

- Тоже.

- А в беседке?

- Особенно в беседке.

- А под звёздами?

- Самое лучшее.

Она взяла уголь. Закончила рисунок.

- Готово.

Я посмотрел.

Там был я. Худой, бледный, с шарами на груди и на животе. Плед сполз почти до пояса. Звёзды над головой.

- Я не улыбаюсь, - сказал я.

- На рисунке улыбаешься.

- Почему?

- Потому что ты счастлив. Просто не знаешь об этом. Или не хочешь знать.

- Я знаю. Я счастлив. Но я боюсь это говорить.

- Боишься сглазить?

- Боюсь, что если скажу, то счастье уйдёт.

- Оно не уйдёт. Оно спрячется. А потом вернётся.

- Как рыба?

- Как рыба. Которую мы отпустили.

Она повесила рисунок на стену беседки - рядом с моим портретом, с чайками, с морем.

- Теперь ты здесь, - сказала она.

- Навсегда?

- Навсегда.

Я смотрел на рисунок. На себя. На звёзды. На свои шрамы.

- Ты не боишься, что кто-нибудь увидит?

- Кто?

- Рыбак. Мать. Лео.

- Рыбак не заходит в беседку. Мать не смотрит на стены. Лео не заметит - он смотрит на канал.

- А я?

- А ты - смотришь на себя. И учишься любить.

Я обнял её. Голый, под пледом, прижимаясь к её тёплому телу.

- Спасибо, - сказал я.

- Не за что.

- За то, что видишь меня таким. Не больным. Не сломанным. А просто - живым.

- Ты живой. Это главное.

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

Она поцеловала меня. Долго. Тепло. Как апрельское солнце.

В конце апреля мы сидели в беседке и смотрели на звёзды.

Ночь была тёплой, почти летней. Мы скинули пледы, лежали на матрасе, держась за руки.

- Ты боишься будущего? - спросила Луна.

- Нет.

- Врёшь.

- Немного.

- Чего?

- Что ты уедешь. В Париж. В Лион. В какой-нибудь город, где нет моря. Что тебя признают. Что ты станешь знаменитой.

- А ты?

- А я останусь здесь. В Сете. В беседке. Буду ждать.

- Ждать - это скучно.

- Ждать - это любовь. Рыбак сказал.

- Рыбак много говорит. Не всё правда.

- Это правда. Я проверял.

- Как?

- Я ждал тебя на крыльце три дня. Это была любовь.

Она повернулась ко мне. В темноте я видел только её глаза - тёмные, глубокие, с отражением звёзд.

- Ты не забудешь меня? - спросила она.

- Не забуду.

- Даже если я уеду?

- Даже если ты уедешь на край света.

- А если я не вернусь?

- Я приеду.

- Ты боишься поездов.

- Я боялся. А теперь нет.

- Почему?

- Потому что я знаю, что в конце пути ты.

Она прижалась ко мне. Её культя уткнулась мне в грудь. Пальцы правой руки сжимали мою ладонь.

- Я люблю тебя, Люка.

- Я люблю тебя, Луна.

- Апрель прошёл. Но остался.

- Как шрамы?

- Как шрамы. Которые не проходят. Но становятся частью кожи.

Мы лежали молча. Смотрели на звёзды.

Весна была внутри.