Стекло между нами|16+|[Черновик]

Май пришёл цветами.

Не теми, что продают на рынке - срезанными, упакованными в плёнку, пахнущими теплицей и химией. А настоящими - лаванда на подоконнике Луны наконец распустилась. Сиреневая, пахучая, такая густая, что запах стоял даже на улице, смешиваясь с солью, рыбой и нагретым асфальтом. Луна сказала, что это хороший знак. Я спросил: чего? Она сказала: лета.

Рыбак заметил лаванду - он заходил к нам в беседку впервые за полгода, принёс рыбу, которую обещал ещё в апреле, и увидел горшок на столе.

- Это лаванда? - спросил он.

- Лаванда, - сказала Луна.

- Зачем она здесь?

- Пахнет.

- Пахнет, - согласился он. - Но не рыбой.

- Рыбой пахнете вы.

- Я пахну морем.

- Это одно и то же.

- Разное. Рыба - это работа. Море - это жизнь.

Он сел на край матраса, положил рыбу на стол - кефаль, сантиметров двадцать, серебристую, с розовыми жабрами. Луна посмотрела на рыбу, посмотрела на рыбака.

- Вы её убили?

- Она умерла сама.

- Рыбы не умирают сами.

- Эта устала жить.

- Рыбы не устают.

- Тогда она влюбилась. Это утомляет.

Луна засмеялась. Я засмеялся. Рыбак закурил.

- Что вы будете с ней делать? - спросил он.

- Не знаю. Запечём? Пожар им? Отпустим?

- Она мёртвая. Отпускать поздно.

- Тогда запечём.

- Вы умеете запекать рыбу?

- Научусь.

Она взяла рыбу - одной рукой, неуклюже, прижимая культёй к груди. Рыба не шевелилась.

- Она тяжёлая, - сказала Луна.

- Это кефаль. Кефаль всегда тяжёлая.

- Почему?

- Потому что у неё много костей.

- Как у людей.

- Как у людей, - согласился рыбак.

Он встал. Поправил кепку.

- Я пойду.

- Посидите.

- Не могу. Рыба ждёт.

- Какая?

- Та, что жива.

Он ушёл. Луна смотрела ему вслед.

- Странный он, - сказала она.

- Как мы.

- Как мы.

- Как все.

Мы запекли рыбу в тот же вечер. Луна чистила её правой рукой, я держал. Она ругалась, что чешуя летит в глаза. Я смеялся. Она смеялась. На кухне пахло лимоном, розмарином и рыбой. Мать Луны прислала рецепт по телефону: «сбрызнуть маслом, посолить, запекать двадцать минут». Мы сбрызнули. Посолили. Запекли.

- Вкусно? - спросила Луна.

- Не знаю. Я не чувствую вкуса.

- Врёшь.

- Немного. Но рыба всегда пахнет рыбой.

- Это плохо?

- Это честно.

Она доела. Вытерла тарелку хлебом.

- Я хочу нарисовать лаванду, - сказала она.

- Нарисуй.

- Не лаванду. Тебя. На фоне лаванды.

- Зачем?

- Чтобы ты пах.

- Я не пахну. Я моюсь.

- Ты пахнешь морем. А море и лаванда - это Сет.

- Сет - это рыба и чайки.

- Это тоже. Но лаванда красивее.

Она рисовала меня три часа. Я сидел на стуле, спиной к окну. Лаванда стояла на столе, между нами. Луна смотрела то на меня, то на цветы, то на бумагу.

- Не двигайся, - сказала она.

- Я не двигаюсь.

- Ты дышишь.

- Дышать разрешается.

- Медленнее. Ты поднимаешь грудь, и тень меняется.

- Я не могу не дышать.

- Тогда задержи дыхание.

- Я умру.

- Не умрёшь. Ты живучий.

- Как таракан.

- Тараканы не пахнут лавандой.

- А чем они пахнут?

- Страхом.

Она отложила уголь. Посмотрела на рисунок.

- Готово.

Я подошёл. На рисунке был я. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Но на фоне лаванды - сиреневой, густой - я выглядел живым.

- Тебе нравится? - спросила она.

- Да.

- Не врёшь?

- Нет. Но я не понимаю, зачем ты меня рисуешь. Ты уже рисовала меня сто раз.

- Потому что ты меняешься. Каждый день. Каждый месяц. Ты был другим зимой. Другим весной. Будешь другим летом.

- А ты?

- Я тоже меняюсь. Но я себя не вижу. Поэтому я рисую тебя.

- Чтобы увидеть себя?

- Чтобы увидеть, как ты видишь меня.

Она повесила рисунок на стену - рядом с моим портретом, с чайками, с морем.

- Теперь здесь пахнет лавандой, - сказала она.

- Это рисунок. Он не пахнет.

- А я чувствую.

- Тебе кажется.

- Это не кажется. Это память.

Она поцеловала меня.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

- Май. Середина. Мы здесь.

- Мы здесь.

Мы сидели в беседке. Лаванда пахла. Рыбак ушёл. Рыба была съедена. Мир был тихим.

В середине мая Луна получила второе письмо из галереи.

Она вскрыла конверт на крыльце, при мне. Солнце светило в глаза, и она щурилась, читая.

- Продали ещё три картины, - сказала она.

- Какие?

- Чайку. Ту, которая сидит на крыше. Рыбака. Ту, где он с удочкой и серьгой. И ту, где канал в тумане.

- Это те, что висели в центре?

- Да. Самые большие. Самые дорогие.

- Поздравляю.

Она смотрела на письмо. Её губы шевелились - она перечитывала цифры.

- Теперь у меня есть деньги, - сказала она.

- Сколько?

- Достаточно.

- Для чего?

- Чтобы уехать.

Она сказала это спокойно. Без пафоса. Без страха. Просто - констатация факта.

- Ты уедешь? - спросил я.

- Не знаю.

- Куда?

- В Париж. Там есть художники. Галереи. Учителя.

- Надолго?

- На месяц. На два. На год.

- А я?

- Ты будешь ждать.

- Ждать - это скучно.

- Ждать - это любовь.

Она улыбнулась. Я не улыбнулся.

Я смотрел на неё. Она смотрела на письмо. Солнце светило. Лаванда пахла.

- Ты боишься? - спросил я.

- Чего?

- Что я не дождусь.

- Не боюсь.

- Почему?

- Потому что ты - это ты. А ты умеешь ждать.

- Я умею. Но я не хочу.

- Никто не хочет. Но все ждут. Рыбак ждёт рыбу. Море ждёт шторм. Я ждала тебя четырнадцать месяцев.

- Ты ждала не меня. Ты боялась выйти.

- Одно и то же.

- Разное. Бояться - это про страх. Ждать - это про надежду.

Она отложила письмо. Села ко мне на колени.

- Я поеду, - сказала она.

- Я знаю.

- Ты не будешь меня отговаривать?

- Нет.

- Почему?

- Потому что ты должна.

- Должна?

- Ты должна узнать, кто ты без меня.

- А если я узнаю, что я никто?

- Ты не никто. Ты - Луна.

- Это не ответ.

- Это единственный ответ.

Она поцеловала меня. Долго. Грустно.

- Я вернусь, - сказала она.

- Я буду ждать.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Я соврал. Я не знал, смогу ли ждать. Я не знал, смогу ли дышать без неё. Я не знал, смогу ли спать в беседке один.

Но я сказал «обещаю». Потому что это было то, что она хотела услышать.

В конце мая Луна упаковала чемодан.

Маленький, старый, с колёсиком, который не крутился. Я чинил его час, но бесполезно. Она сказала: потащу на себе. Я сказал: он тяжёлый. Она сказала: я сильная.

Она положила в чемодан одежду, кисти, краски, блокноты, засушенную лаванду с подоконника.

- Зачем тебе лаванда? - спросил я.

- Чтобы пахло домом.

- В Париже пахнет по-другому.

- Я привезу свой запах.

Она закрыла чемодан. Села на него.

- Я готова, - сказала она.

- Нет. Ты боишься.

- Очень. Но я еду.

- Почему?

- Потому что если я не уеду сейчас, я не уеду никогда. Останусь здесь. В Сете. В беседке. С тобой. И буду жалеть.

- Ты будешь жалеть, если уедешь.

- Буду. Но это будет другая жалость. Не о том, что не попробовала. А о том, что попробовала и провалилась.

- Ты не провалишься.

- Откуда знаешь?

- Потому что ты - это ты.

- Это не ответ.

- Это всё, что у меня есть.

Она обняла меня. Крепко. Правой рукой и культёй.

- Я люблю тебя, Люка.

- Я люблю тебя, Луна.

- Я напишу.

- Я буду читать.

- Каждый день?

- Каждый.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она уехала в первый день июня.

Поезд ушёл утром. Я стоял на перроне, смотрел вслед. Луна стояла у окна, прижимала культю к стеклу - как в первый раз, когда я махал ей с улицы. Только теперь стекло было между нами, но мы уже знали, что его можно разбить.

Я махнул рукой. Она махнула в ответ.

Поезд скрылся за поворотом.

Я остался один.

Перрон опустел. Солнце поднялось выше. Где-то кричала чайка.

Я не плакал. Я не умею плакать. Но внутри было пусто. Как в беседке без неё.

Рыбак сидел на парапете. Увидел меня - понял всё без слов.

- Она уехала? - спросил он.

- Уехала.

- Вернётся?

- Обещала.

- Тогда жди.

Я сел рядом.

Поплавок покачивался на воде. Рыба не клевала.

- Кофе? - спросил рыбак.

- Да.

- С молоком?

- Чёрный. Как жизнь.

Он налил.

- За жизнь, - сказал он.

- За жизнь, - сказал я.

Мы пили кофе. Смотрели на канал. Чайки кричали. Вода блестела.

- Вы любите её? - спросил рыбак.

- Больше всего.

- Тогда ждите.

- Я жду.

- Не шевелитесь. Не дышите громко. Не смотрите на часы. Время - это вода. Оно течёт само. Не надо его толкать.

- Вы философ.

- Я старик.

- Одно и то же.

- Разное. Философ ищет смысл. Старик его нашёл.

- Какой?

- Ждать. И не надеяться. Просто быть.