Стекло между нами|16+|[Черновик]

Июнь пришёл жарой. Такой, когда воздух становится плотным, как суп, и даже чайки не летают - сидят в тени, раскрыв клювы, и молча страдают, как будто у них тоже отобрали то, без чего нельзя жить. Море прогрелось до температуры парного молока - тёплое, солёное, ласковое - но я не купался. Без неё вода была просто водой. Холодной. Мокрой. Бессмысленной. Я смотрел на волны и не понимал, зачем люди идут в море. Чтобы освежиться? Чтобы почувствовать себя живыми? Я и так был живым. Слишком живым. Слишком чувствующим. Слишком пустым внутри.

Рыбак заметил. Он замечал всё. Даже когда делал вид, что смотрит на поплавок.

- Ты не купаешься, - сказал он. Не вопрос. Утверждение.

- Нет.

- Почему?

- Не с кем.

- Раньше ты купался один. До неё. Ты приходил на пляж, раздевался, заходил в воду. Я видел.

- Раньше я не знал, что такое купаться с ней. Я думал, что плавать - это просто двигать ногами и руками. А оказалось - это дышать одним воздухом. Смотреть на одно небо. Смеяться, когда волна накрывает с головой. А теперь я один. И вода не греет.

- Вода всегда одинаковая. Меняешься ты.

- Я изменился. И не могу вернуться.

- Не надо возвращаться. Надо идти дальше.

- Куда?

- В воду. Одному.

Он закурил. Я молчал.

Мы сидели на парапете. Я пил кофе. Он курил. Поплавок покачивался. Рыба не клевала. Чайки орали. Где-то в порту сигналила машина. Жизнь шла своим чередом. А я сидел и смотрел, как она проходит мимо.

Она звонила каждый день.

В семь вечера. Ровно. Как по расписанию. Я ждал этого звонка с утра. Смотрел на часы, считал минуты, загонял себя в бешенство.

- Привет, - говорила она. Голос уставший, с хрипотцой - она много говорила в Париже. С людьми. С художниками. С собой.

- Привет.

- Как ты?

- Нормально.

- Не ври.

- Немного.

- Скучаешь?

- Ужасно. Каждую секунду. Даже когда сплю.

- Я тоже. Но я должна здесь быть.

- Зачем?

- Чтобы понять, кто я.

- Ты знаешь, кто ты.

- Знаю. Но хочу проверить.

- Проверяй. Я подожду.

Она замолкала. Я слышал её дыхание.

- Как Париж? - спрашивал я.

- Шумный. Грязный. Красивый. Люди бегут, как будто боятся опоздать на собственную смерть.

- Ты бегаешь?

- Нет. Я сижу в кафе. Рисую. Пью кофе.

- Кофе вкусный?

- Горький. Как в Сете.

- А лаванда?

- Я посадила новую. На подоконнике.

- Пахнет?

- Пахнет. Но не так, как дома.

- Дома - это где?

- Не знаю. Пока не знаю.

Она опять замолкала.

- Ты рисуешь? - спрашивал я.

- Рисую. Окна. Много окон. Чужих.

- А наши?

- Наши - у меня в голове. Я их закрыла. Чтобы не вылетели.

- Этого мало.

- Знаю. Но пока так.

- Возвращайся.

- Не могу.

- Почему?

- Я ещё не нашла то, что искала.

- Что ты ищешь?

- Себя. Ту, которая не боится.

- Ты не боишься. Ты в Париже. Одна. С одной рукой.

- Я боюсь. Каждый день. Каждую ночь. Но я иду. Потому что если я остановлюсь - останусь здесь навсегда.

- А это плохо?

- Это не плохо. Это не моё.

Я замолкал.

- Я люблю тебя, - говорила она.

- Я люблю тебя.

- Ты ждёшь?

- Жду. Как рыбак.

- Не как рыбак. Как Люка.

- Как Люка.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она вешала трубку. Я смотрел на телефон. Экран темнел.

Я ложился в беседку. Смотрел на звёзды. Звёзды были яркими, но чужими. Без неё они не имели смысла.

Я засыпал.

Просыпался.

Снова ждал вечера.

В середине июня Луна прислала письмо. Настоящее, бумажное, с маркой и штемпелем. Конверт был синим, с её почерком - нервным, кривым, но красивым. Я держал его в руках и боялся открыть.

Рыбак сидел рядом.

- От кого? - спросил он.

- От неё.

- Открывай.

- Боюсь.

- Чего?

- Что она пишет «прощай».

- Тогда не открывай. Живи в неведении.

- Это хуже.

- Тогда открывай.

Я открыл.

«Люка, милый.

Я ходила на выставку в центре Помпиду. Там было много картин - больших, дорогих, пафосных. Я стояла перед ними и думала: почему мои не такие? Почему я рисую окна, а не людей? Почему я боюсь выходить на улицу, даже в Париже? Почему я всё ещё ищу тебя в толпе, хотя ты за тысячу километров?

А потом я поняла.

Потому что я всю жизнь смотрела через стекло. Сначала - из окна своей комнаты, когда боялась выйти. Потом - через экран телефона, когда мы переписывались. Потом - через твои глаза, когда ты смотрел на меня. Я никогда не видела мир напрямую. Только через что-то. Через страх. Через любовь. Через боль.

А теперь я хочу увидеть его сама. Без стёкол. Без тебя. Без чужого взгляда.

Я вернусь. Но не скоро. Мне нужно время. Нужно надышаться Парижем. Нужно нарисовать сотню окон, чтобы забыть о тех, что остались дома.

Ты жди. Но не слишком сильно. Жди так, чтобы не устать.

Я люблю тебя.

Луна».

Я перечитал письмо пять раз. Потом ещё три. Потом сложил и положил в карман.

- Что она пишет? - спросил рыбак.

- Что вернётся. Не скоро.

- Тогда жди.

- Я устал ждать.

- Ждать - не работа. Ждать - это дышать.

- Я устал дышать.

- Тогда не дыши. Посиди. Посмотри на воду. Вода не дышит, а живёт.

Я посмотрел на воду. Она блестела. На поверхности плавали листья.

- Я хочу сжечь письмо, - сказал я.

- Зачем?

- Чтобы не возвращаться.

- К чему?

- К словам. Они жгутся. Оставляют следы.

- Следы - это память. Без памяти ты никто.

- Я никто. Без неё.

- Ты Люка. Тот, кто спит в беседке. Тот, кто боится стен. Тот, кто ждёт.

- Этого мало.

- Этого достаточно.

Я не сжёг письмо. Положил в карман. К сердцу.

Мы сидели до вечера.

В конце июня я перестал ждать звонков. Не потому, что разлюбил. А потому, что устал. Устал смотреть на телефон. Устал сидеть на парапете. Устал спать в беседке один. Устал просыпаться и проверять, нет ли сообщения.

Я переехал в свою комнату.

Это случилось в пятницу. Я проснулся в беседке - было холодно, хотя июль. Плед сполз, зубы стучали. Я посмотрел на небо - серое, низкое, как потолок больничной палаты. И подумал: зачем? Зачем я здесь? Зачем я сплю под открытым небом, если не жду звёзд? Звёзды были там, но я их не видел. Я видел только её лицо.

Я встал. Собрал матрас, одеяло, плед. Отнёс в дом.

Комната была пыльной. Окно закрыто. Стены - бледно-голубые, как в онкоцентре. Я открыл окно. Впустил воздух. Вдохнул. Выдохнул.

- Ты вернулся? - спросила мать.

- Вернулся.

- Навсегда?

- Не знаю. На время.

- Беседка надоела?

- Беседка без неё - просто сарай.

- А комната?

- Комната - это стены. Но я умею с ними жить.

Мать обняла меня.

- Ты молодец, - сказала она.

- Я сдался.

- Это не сдача. Это взросление.

Она ушла. Я лёг на кровать. Потолок был белым. Без звёзд.

Я уснул.

Проснулся в шесть утра. Телефон молчал.

В последний день июня я пришёл к каналу. Рыбак сидел на парапете. Пил кофе. Курил. Поплавок покачивался.

- Ты пришёл, - сказал он.

- Пришёл.

- Прощаться?

- Нет. Сидеть.

Я сел рядом.

- Ты переехал в комнату? - спросил он.

- Да.

- И как?

- Стены не давят.

- Потому что ты перестал их бояться.

- Потому что я устал бояться.

- Одно и то же.

- Разное. Бояться - это когда сердце стучит. Устать - когда ему всё равно.

- А тебе всё равно?

- Почти.

Он закурил.

- Она позвонит, - сказал он.

- Может быть.

- Не может быть. Позвонит.

- Ты экстрасенс?

- Я старик. Старики знают, как устроена любовь.

- Как?

- Она не уходит. Она затаивается. Ждёт.

- Чего?

- Тишины.

Мы замолчали. Вода блестела. Чайки орали.

- Кофе? - спросил он.

- Да.

- С молоком?

- Чёрный. Как жизнь.

Он налил.

- За жизнь, - сказал он.

- За жизнь, - сказал я.

Мы пили молча. Смотрели на канал.

Июнь прошёл. Начался июль.

Без неё.