Стекло между нами|16+|[Черновик]

Февраль пришёл не снегом - дождём. Тем самым, который не льёт, а висит в воздухе мелкой пылью, проникает под одежду, оседает на коже холодной слизью, забирается в лёгкие и делает каждый вдох похожим на глоток ледяной воды из канала. Небо было серым, низким, и казалось, что город накрыли мокрой ватой, из которой торчат только трубы и старый маяк. Даже чайки не кричали - сидели на крышах, нахохлившись, спрятав клювы в перья, и ждали, когда это кончится.

- Всю жизнь ждём, - сказал рыбак.

Мы сидели у него в кабинке - маленькой, деревянной, где пахло рыбой, соляркой и старыми сетями, которые висели на стенах как призраки прошлых уловов. Луна натянула плед на плечи, но всё равно дрожала. Её культя была спрятана под тканью - впервые за долгое время. Я заметил, но не спросил почему. Каждый имеет право прятаться от холода.

- Всю жизнь - это долго, - сказала Луна.

- Для чайки - да. Чайка живёт двадцать лет, двадцать зим, двадцать штормов. Для человека - нет. Человек живёт долго. Успевает состариться, разочароваться, устать.

- Вы устали?

- Я устал быть старым. Когда я был молодым, я думал, что старость - это мудрость. Теперь я знаю: старость - это просто усталость. С утра болит спина. Вечером - колени. Ночью - душа.

- Это лечится?

- Смертью.

Луна замолчала. Я взял её за руку под пледом. Её пальцы были холодными, как лёд на канале. Я сжал их, пытаясь передать тепло.

- Не говорите о смерти, - сказала Луна. - Февраль и так депрессивный.

- О чём же говорить? О любви?

- О любви.

- Любовь - это для молодых.

- А для старых?

- Для старых - память.

- Тогда расскажите. О вашей любви.

Он помолчал. Закурил - долго, с хрустом, как будто спичка была последней на земле. Выдохнул дым в щель между досками, и тот пополз наружу, смешиваясь с дождём.

- Она была красивой, - сказал он наконец. - Не как на открытках. По-другому. Глаза - серые, как море в шторм. Волосы - рыжие, как закат, который нельзя сфотографировать, потому что он длится всего минуту. Я увидел её на набережной, она кормила чаек хлебом. Я сказал: «Вы кормите врагов». Она сказала: «У меня нет врагов». Я сказал: «Чайки воруют рыбу». Она сказала: «Рыба не моя».

- И что?

- И я влюбился. Как дурак. С первого взгляда. Прямо там, на набережной, под крики чаек и запах рыбы.

- А она?

- Она - нет. Она сказала: «Ты странный». Я сказал: «Я знаю». - Он посмотрел на меня. - Как вы.

- Как мы, - сказала Луна. Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

- Она долго не сдавалась. Год. Может, два. Я приходил на набережную каждый день. С цветами, которые быстро вяли на ветру. С рыбой, которую она не умела готовить. С глупыми стихами, которые писал ночью, когда не мог спать.

- Вы писали стихи?

- Плохие. О море, которое неспокойно. О чайках, которые не улетают. О её глазах, которые не смотрели на меня.

- Что она говорила?

- Говорила, что я идиот. Что я трачу время зря. Что найду другую, моложе, красивее, с двумя руками. Я говорил, что не надо мне другой. Надо ей.

- А потом?

- Потом она заболела. Грипп, но сильный. Лежала дома одна, в маленькой квартирке над пекарней. Пить некому было подать. Я узнал от её соседки. Пришёл. Принёс суп - куриный, с лапшой, по рецепту моей матери. Она сказала: «Ты зачем?». Я сказал: «Я люблю тебя». Она сказала: «Я знаю».

- И она вас полюбила?

- Не знаю. Она никогда не говорила «я тебя люблю». За тридцать лет - ни разу. Но она осталась. Прожила со мной тридцать лет. Смеялась над моими стихами. Ела мою рыбу. Спала на моей груди.

- Она сказала что-то перед смертью?

- Сказала: «Ты дурак». Я сказал: «Я знаю». Она улыбнулась. И закрыла глаза.

Луна вытерла глаза рукавом своего пледа. Он был мокрым - то ли от дождя, то ли от слёз.

- Вы плачете? - спросил рыбак.

- У меня аллергия на рыбу.

- Мы не ловили рыбу. Мы сидим в кабинке. Здесь нет рыбы.

- На старую рыбу. Которая плавает в ваших историях.

Он усмехнулся. Затушил сигарету о край деревянного стола.

- Вы странная, мадемуазель.

- Я знаю.

Он налил кофе из термоса - в три кружки, как всегда. Пластиковые, разномастные, с потёртыми краями.

- За любовь, - сказал он.

- За любовь, - сказали мы.

Кофе был горьким, как февраль. Но внутри стало теплее.

В феврале Луна начала рисовать серию картин под названием «Стекло». Я спросил: почему стекло? Она сказала: потому что мы смотрели друг на друга через стекло. Потому что между нами всегда было стекло - окно, экран телефона, страх. Потому что стекло можно разбить, но лучше - сделать его прозрачным. Я сказал: это было давно. Она сказала: для меня - вчера.

Она рисовала окна. Запотевшие - такие, на которых можно написать пальцем имя. Разбитые - с острыми краями и трещинами, похожими на молнии. Открытые - с ветром и запахом моря. Закрытые - с отражениями, в которых нельзя узнать себя.

Сквозь них виднелись канал, море, чайки, люди. Иногда - мы с ней. Маленькие, едва заметные, как тени на стекле.

- Это мы? - спросил я, показывая на два силуэта на одном из рисунков.

- Это мы. Ты и я. Смотрим друг на друга. Внутри стекла.

- Ты красиво рисуешь.

- Я учусь.

- Ты талантлива.

- Талант - это десять процентов. Остальное - работа. И боль. Боль тоже учит. Иногда лучше, чем учителя.

- Сколько ты работала?

- Всю жизнь. С тех пор как осталась без руки.

- При чём тут рука? Ты всегда рисовала правой. Левая была для палитры. Для стакана воды. Для того, чтобы держать бумагу.

- Я не могла больше держать бумагу. Пришлось учиться заново. Класть лист на стол, прижимать культёй. Это было трудно. Я злилась. Плакала. Рвала бумагу. Мать говорила: «Оставь. Не мучайся». Я говорила: «Не оставлю».

- А теперь?

- Теперь я рисую лучше, чем до ампутации. Потому что я знаю, что ничего не вечно. Даже руки. Даже жизнь. Даже страх.

Она отложила уголь. Посмотрела на меня - долго, с какой-то новой серьёзностью, которую я не видел раньше.

- Ты боишься смерти? - спросила она.

- Раньше - да. Сейчас - нет.

- Почему?

- Потому что я уже умер. В реанимации. Когда лежал под аппаратами и врачи боролись за меня три дня. Меня вернули. Но я помню - там было не страшно. Там было пусто. И тихо. И никаких стен.

- Ты поэтому не боишься закрытых пространств?

- Я поэтому не боюсь ничего. Кроме потери.

- Потери чего?

- Тебя.

Она подошла. Обняла меня - правой рукой и культёй, прижимаясь всем телом. Её сердце билось где-то у моей груди, часто, как у птицы, которая хочет вылететь, но не может.

- Не потеряешь, - сказала она.

- Откуда знаешь?

- Я не уйду. Никуда. Ни когда мне страшно. Ни когда мне больно. Ни когда мне кажется, что я не справлюсь. Я здесь.

- Смерть не спрашивает.

- Тогда я буду рядом. Даже мёртвая. Я буду духом. Буду стучать в твои окна. Напишу пальцем на стекле: «Я люблю тебя». Буду ветром в беседке.

- Ты веришь в духов?

- Я верю в любовь. А любовь - это то, что остаётся. Даже когда тела нет.

- А любовь сильнее смерти?

- Не знаю. Но я хочу это проверить.

Она поцеловала меня. Губы пахли углём и дождём и чем-то ещё - тем, что не имело запаха, но было. Может, надеждой.

- Ты странная, Луна.

- Я знаю.

Я обнял её в ответ. Держал, чувствуя, как бьётся её сердце. Смотрел на её рисунки - на окна, на трещины, на наши маленькие тени внутри стекла.

- Ты станешь знаменитой, - сказал я.

- Мне не нужна слава. Мне нужно, чтобы ты смотрел на меня так, как сейчас.

- Как?

- Как на чудо.

- Ты чудо, - сказал я.

- Нет. Я выжившая.

- Это одно и то же.

В конце февраля Луна сказала:

- Я хочу показать свои рисунки кому-нибудь.

Мы сидели в беседке - в пледах, с чаем. Дождь кончился, но холод остался. Небо было чистым, но бледным, как старый холст.

- Кому? - спросил я.

- Художнику. Настоящему. Который работает в галерее. Который знает, что такое искусство. Который скажет правду.

- В Сете нет галерей.

- В Монпелье есть.

- Ты поедешь в Монпелье?

- С тобой.

- Я не могу. У меня школа.

- Ты не ходишь в школу.

- Иногда хожу. Когда просыпаюсь. Когда не боюсь.

- Ты врёшь.

- Немного. Я боюсь всегда. Но иногда я хожу в школу, потому что боюсь не ходить.

Она смотрела на меня. Долго. Не отрываясь. Так смотрят на диагноз - чтобы прочитать все детали, чтобы не пропустить ни одного слова.

- Ты боишься, - сказала она.

- Чего?

- Что я уеду. Что меня признают. Что я стану знаменитой и забуду про тебя.

- Я не боюсь.

- Врёшь.

- Очень сильно. До дрожи в коленях.

- Это нормально.

- Знаю.

- Ты поедешь со мной?

- Поеду.

- На поезде?

- На поезде.

- Ты не боишься поездов.

- Теперь нет.

- Почему?

- Потому что ты рядом. Рядом с тобой я не боюсь даже стен.

Она улыбнулась - той улыбкой, от которой у неё появлялись ямочки на щеках.

- Дурак.

- Я знаю.

Мы поехали в Монпелье в последнее воскресенье февраля. Поезд был полупустым - только несколько пассажиров, которые дремали или смотрели в окна. Луна сидела у окна, смотрела на поля, на леса, на серое небо, которое постепенно светлело. Я сидел рядом, держал её за руку. Её пальцы были холодными, но не дрожали.

- Как ты? - спросил я.

- Нормально.

- Не врёшь?

- Немного. Но я стараюсь не паниковать.

- Если начнётся паника - скажи.

- Что скажу?

- Что ты чувствуешь.

Она помолчала. Вздохнула.

- Я чувствую, что вагон узкий. Что потолок низкий. Что воздуха мало. Что стены двигаются.

- Это страх.

- Я знаю.

- Посмотри на меня.

Она посмотрела. Её глаза были широкими, тёмными, с красными прожилками - от усталости или от слёз, я не понял.

- Мы выйдем через двадцать минут, - сказал я.

- Это вечность.

- Тогда считай деревья.

- Какие деревья?

- Те, что за окном. Каждое дерево - это шаг. Шаг к выходу.

Она начала считать.

- Одно. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

На десятом она сбилась. На пятнадцатом - снова.

- Двадцать три. Двадцать четыре. Я не умею считать.

- Умеешь. Ты просто боишься.

- Двадцать семь. Двадцать восемь.

На тридцать восьмом поезд дёрнулся и остановился.

- Мы приехали, - сказал я.

- Мы приехали.

Она выдохнула так громко, что пассажир напротив поднял голову и посмотрел на нас.

- Я не умерла, - сказала Луна.

- Ты жива.

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

Она поцеловала меня. Прямо в вагоне. Прямо при всех. Не обращая внимания на взгляды.

Пассажир напротив улыбнулся. Я не понял - нам или себе. Но было приятно.

Галерея называлась «Стекло».

Луна остановилась у входа, подняла голову, прочитала вывеску. Её губы шевелились.

- Это знак, - сказала она.

- Знак?

- Галерея называется так же, как моя серия. «Стекло». Это не случайность.

- Совпадение. В мире много совпадений.

- Не верю в совпадения.

- Во что ты веришь?

- В нас. И в то, что мир иногда подмигивает.

- Мир не подмигивает. Мир просто есть.

- Тогда я подмигиваю миру.

Она подмигнула. Я не понял - мне или вывеске. Но улыбнулся.

- Пойдём, - сказал я.

- Пойдём.

Она вошла.

Галерея была маленькой - два зала, белые стены, хороший свет. На стенах висели картины - масло, акварель, графика. Луна смотрела на них жадно, как будто пила воду после долгой жажды.

Из задней комнаты вышел художник. Старик с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и золотой серьгой в ухе. Как рыбак. Только тощий. И без кепки.

- Вы принесли работы? - спросил он. Голос был хриплым - много курил, наверное.

- Да.

- Покажите.

Луна достала папку. Разложила рисунки на столе - на белой скатерти, которую постелили специально для этого. Окна. Канал. Море. Чайки. Рыбак. Я.

Художник смотрел долго. Перебирал листы медленно, как чётки. Останавливался на каждом. Прищуривался. Отодвигал на край стола. Возвращал.

- Кто это? - спросил он, показывая на мой портрет.

- Мой парень.

- Худой.

- Больной. Был рак. Лейкемия.

- А вы?

- Тоже больная. Остеосаркома. Потеряла руку. Но я рисую.

- Это видно.

- Что видно?

- Боль. И любовь. Одновременно. Это редко встречается. Обычно художники выбирают что-то одно. Боль или любовь. А у вас - вместе.

Луна молчала. Молчал я. Молчал художник.

- Хотите выставляться? - спросил он.

- Когда?

- Через месяц. В марте. У нас свободное окно между двумя выставками.

- Я успею. Дорисовать серию. Ещё пять картин.

- Дорисуйте. Приносите. Мы повесим.

- А деньги? - спросила Луна.

- Какие деньги?

- За аренду. За место. За свет.

Художник усмехнулся.

- Вы талантливы. Я не беру деньги с талантливых. Я беру проценты с продаж.

- А если никто не купит?

- Тогда мы просто повесим красивые картины. И будем смотреть на них. Это тоже искусство.

Луна кивнула.

- Я приду, - сказала она.

- Приходите. С новыми работами. И с ним. - Он кивнул на меня. - Он хорошо смотрится. Как картина.

- Что? - не понял я.

- У вас грустные глаза. Художники любят грустные глаза. В них есть глубина. История.

- Я не художник.

- Вы муза.

Луна засмеялась - звонко, громко, как в старые времена, когда она ещё не знала, что такое страх.

- Он не муза. Он - моя беседка.

- Беседка?

- Место, где я могу дышать. Где нет стен. Где есть небо и звёзды.

Художник кивнул.

- Приходите, - повторил он.

Она пришла.

Через месяц.

С новыми рисунками - окнами, в которых отражались мы. Я узнал себя. И её. И стекло между нами.

Оно стало прозрачным.

Почти.