Стекло между нами|16+|[Черновик]

Декабрь пришёл с ветром.

Не мистралем - тот успокоился ещё в ноябре, ушёл в горы выть на голых вершинах, оставив город в покое. Новый ветер был другим - влажным, тяжёлым, он пах снегом, хотя снега в Сете почти не бывает. Рыбак сказал, что это ветер с моря, просто очень холодный, и что к Рождеству будет шторм. Луна сказала: «Штормов не боятся те, кто пережил химию». Рыбак сказал: «Химию не сравнить с морем. Море древнее». Луна сказала: «А рак древнее?» Рыбак не нашёлся, что ответить. Просто покачал головой и уставился на поплавок, который покачивался на серой воде, как бездомный.

Мы сидели рядом с ним на парапете. Я пил кофе из термоса - уже без сахара, привык. Луна пила чай - зелёный с жасмином, как всегда. Её культя лежала на коленях, открытая, без перчатки, без протеза. Кожа на ней стала грубее за зиму - красноватой, чуть шелушащейся, как у всех, кто много времени проводит на ветру.

- У тебя кожа сохнет, - сказал я.

- У меня нет руки, - ответила она. - Это разные вещи.

- Я знаю. Но ты можешь мазать кремом.

- Ты будешь мазать?

- Если хочешь.

- Хочу.

Я достал из кармана тюбик с кремом - купил в аптеке вчера, когда она была у психолога. Выдавил немного на пальцы. Взял её культю. Начал втирать - медленно, круговыми движениями, как учила мать, когда у меня была сыпь после химии.

- Ты купил крем, - сказала она. Не вопрос. Утверждение.

- Да.

- Когда?

- Вчера.

- Ты специально пошёл в аптеку?

- Я пошёл за хлебом.

- А крем?

- Лежал на кассе. Я подумал: пригодится.

- Ты врёшь.

- Немного.

Она улыбнулась.

- Ты заботливый, - сказала она.

- Я просто не хочу, чтобы твоя культя трескалась. Это больно.

- Откуда ты знаешь?

- У меня тоже трескалась кожа. На руках. После химии. Я мазал кремом и плакал. Не от боли. От того, что я превратился в старика.

- Ты не старик.

- Я чувствовал себя стариком.

- А сейчас?

- Сейчас я чувствую себя молодым. Потому что ты рядом.

Рыбак крякнул. Поплавок дёрнулся.

- Рыба, - сказал он.

- Какая? - спросила Луна.

- Маленькая. Не стоит внимания.

- Тогда зачем вы её ловите?

- Чтобы не сидеть без дела.

Он вытащил удочку. На крючке трепыхалась кефаль - сантиметров пятнадцать, серебристая, с розовыми жабрами.

- Отпустите, - сказала Луна.

- Зачем?

- Она маленькая. Пусть растёт.

- Она вырастет. Её кто-нибудь другой поймает.

- Тогда отпустите её сейчас. Пусть порадуется Рождеству.

Рыбак посмотрел на Луну. Покачал головой.

- Странная вы, мадемуазель.

- Я знаю.

Он снял рыбу с крючка. Подержал в ладони. Рыба билась, открывала рот, как будто хотела что-то сказать.

- Плыви, - сказал он.

Он опустил руку в воду. Рыба вильнула хвостом и исчезла.

- С Рождеством, - сказала Луна.

- С Рождеством, - сказал рыбак.

Он вытер руки о штаны. Закурил.

- Вы будете праздновать? - спросил он.

- Будем, - сказала Луна. - В беседке.

- В беседке холодно.

- Мы возьмём плед.

- И свечи?

- И свечи.

- И вино?

- И вино.

- И рыбу?

- И рыбу, если вы нам её дадите.

Он посмотрел на неё. Усмехнулся.

- Дадите? - повторила Луна.

- Я подумаю.

- Подумайте.

Он затянулся. Выдохнул дым в небо.

- Дам, - сказал он. - Но вы её приготовите сами. Я не умею готовить. Только ловить.

- Я научусь.

- У кого?

- У мамы. Она приедет.

- Приедет?

- На Рождество. Мы будем печь пироги. Люка научится не сжигать яйца.

- А я?

- А вы будете сидеть и смотреть. Как отец.

Рыбак закашлялся. То ли от дыма, то ли от слов.

- Я не отец, - сказал он.

- А кто?

- Просто старик, который ловит рыбу.

- Этого достаточно.

Он не ответил. Смотрел на воду. Поплавок покачивался.

- Приду, - сказал он. - На Рождество. Приду.

Он встал. Собрал удочки. Ушёл.

Мы остались одни.

- Ты пригласила рыбака на Рождество? - спросил я.

- Да.

- Без меня?

- Ты тоже приглашён.

- В свой дом?

- В нашу беседку.

- А твоя мать?

- Она приедет.

- Ты сказала ей?

- Скажу сегодня вечером.

- Она не будет против?

- Чего?

- Что мы будем праздновать в беседке. Без стен. Без крыши. Без тепла.

- Она будет рада, что я вообще праздную.

Луна позвонила матери в тот же вечер. Я сидел рядом, слушал.

- Мам, приезжай на Рождество, - сказала она. - Мы будем печь пироги. Люка научится не сжигать яйца. Рыбак наловит рыбы. Будет весело.

- Рыбак? - спросила мать. Я слышал её голос - удивлённый, но не злой.

- Рыбак с серьгой. Он сидит у канала каждый день. Он хороший.

- Ты его знаешь?

- Мы друзья.

- Ты дружишь с рыбаком?

- Я дружу с тем, кто меня не боится.

Мать помолчала.

- Приеду, - сказала она.

- За два дня до Рождества.

- Хорошо.

- Я люблю тебя, мам.

- Я люблю тебя, дочка.

Она повесила трубку. Посмотрела на меня.

- Она приедет, - сказала она.

- Я слышал.

- Ты не боишься?

- Чего?

- Знакомства с моей матерью.

- Я уже знаком. Я был у вас дома. Я пил чай. Я ел суп. Она назвала меня худым.

- Она назвала тебя худым, потому что ты худой.

- Я был худым. Сейчас я набрал вес.

- Полкило?

- Полтора.

Она засмеялась.

- Ты дурак.

- Я знаю.

Она поцеловала меня.

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

Мать Луны приехала за два дня до Рождества. Я встретил её на вокзале - Луна сказала, что не хочет идти одна, потому что на вокзале много людей, а она ещё не привыкла к толпе. Я сказал: «Я схожу». Луна сказала: «Ты не знаешь, как она выглядит». Я сказал: «Она похожа на тебя. Только старше и с двумя руками».

Мать вышла из поезда с двумя сумками. Большими, тяжёлыми, на колёсиках. Увидела меня, остановилась.

- Ты Люка, - сказала она.

- Я Люка.

- Ты не похож на фотографию.

- На фотографии я улыбаюсь.

- А в жизни?

- В жизни я просто живу.

Она кивнула.

- Ты отвёз меня к дочери?

- Я отвезу.

Я взял одну сумку. Она взяла другую. Мы пошли. Через вокзал, через мост, через канал. Она молчала. Я молчал.

- Она счастлива? - спросила мать, когда мы подошли к дому.

- Кажется, да.

- Ты в этом не уверен?

- Я не умею читать чужие мысли.

- А свои?

- Свои - иногда.

Она остановилась. Поставила сумку на землю.

- Посмотри на меня, - сказала она.

Я посмотрел. Женщина лет сорока, с тёмными кругами под глазами, с седыми прядями в чёрных волосах, с морщинами, которых не было на фотографиях.

- Ты любишь мою дочь? - спросила она.

- Люблю.

- Что ты в ней любишь?

- Всё.

- Это не ответ.

- Это единственный ответ.

Она смотрела на меня долго. Может, минуту. Может, час. Вокзал жил своей жизнью - кто-то бежал, кто-то плакал, кто-то смеялся.

- Верю, - сказала она.

Она взяла сумку. Мы пошли дальше.

Луна ждала на крыльце. Увидела мать - вскочила, побежала. Обняла. Одной рукой. Культёй. Всем телом.

- Мама, - сказала она.

- Дочка, - сказала мать.

Они стояли обнявшись. Я смотрел. Никто не смотрел на нас.

- Ты похудела, - сказала мать.

- Я бегаю.

- Ты ненавидишь бег.

- Я ненавижу рак. Но я его победила. Бег тоже победю.

- Ты всегда была упрямой.

- От кого?

- От меня.

Они засмеялись. Пошли в дом.

Рождество мы встречали в беседке.

Мать Луны накрыла стол - принесла скатерть из дома, белую, с вышивкой, которой сто лет. Свечи поставила в стаканы, чтобы не задуло ветром. Тарелки - глиняные, с синими цветами. Вилки, ножи, ложки - всё разное, но красивое.

- У тебя хороший вкус, - сказал я.

- У меня была хорошая свекровь, - сказала она. - Она научила.

- А где она сейчас?

- Умерла. Пять лет назад. Рак.

- Я тоже болел.

- Я знаю. Луна рассказала.

- И вы не боитесь меня?

- Чего?

- Что я заболею снова.

- Я боюсь не болезни. Я боюсь равнодушия.

Она поставила на стол тарелку с рыбой - большой, серебристой, запечённой с лимоном и розмарином.

- Это рыбак принёс? - спросил я.

- Да. Утром. Сказал, что сам поймал.

- Он врёт.

- Знаю.

- Он всегда врёт.

- Но рыба вкусная.

- Это главное.

Рыбак пришёл в шесть. В чистой рубашке, с выбритым подбородком, без серьги.

- Вы сняли серьгу, - сказала Луна.

- Для праздника.

- Вы её надели в первый раз?

- Пятьдесят лет назад.

- И что?

- Захотелось перемен.

Он сел на край скамейки. Смотрел на стол, на свечи, на женщин.

- Красиво, - сказал он.

- Это мама накрыла, - сказала Луна.

- У неё хороший вкус.

- У неё была хорошая свекровь.

- Она умерла?

- Да.

- Рак?

- Да.

Рыбак помолчал.

- Все мы умрём, - сказал он. - Но не сегодня.

Он налил вина. Всем. Себе, матери Луны, Луне, мне.

- За жизнь, - сказал он.

- За жизнь, - сказали мы.

Мы ели рыбу. Пили вино. Смотрели на звёзды. Рождество было холодным, но внутри беседки горели свечи, и Луна прижималась ко мне, и её культя лежала на моей руке.

- С Рождеством, - сказала Луна.

- С Рождеством, - сказал я.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

- Не уходи.

- Я здесь.

Она поцеловала меня. При всех. Рыбак отвернулся - сделал вид, что смотрит на яблоню. Мать улыбнулась - грустно, но тепло.

- Молодёжь, - сказала она.

- Молодёжь, - сказал рыбак.

- Странная.

- Молодая.

- Счастливая.

Они чокнулись. Выпили.

Мать Луны заснула первой - уронила голову на плечо рыбаку. Он не двинулся. Только смотрел на звёзды.

- Она устала, - сказал он.

- Она всегда устаёт.

- Вы обе устаёте.

- Мы женщины.

- А мужчины?

- Мужчины пьют вино и смотрят на звёзды.

Он засмеялся.

- Ты дерзкая, - сказал он.

- Я выжившая.

Он кивнул.

Мы сидели до утра. Говорили. Молчали. Смеялись. Плакали. Рыбак рассказывал про жену - как она умерла у него на руках, как он пообещал ей, что будет ловить рыбу каждый день, потому что она любила рыбу. Мать Луны рассказывала про дочь - как она боялась ампутации, как плакала в коридоре больницы, чтобы Луна не слышала. Луна рассказывала про меня - как я спал в беседке, как пил чай на её крыльце, как не отвёл взгляд, когда увидел её культю в первый раз.

Я молчал. Смотрел на звёзды.

Утром мать Луны уехала. Рыбак ушёл ловить рыбу. Луна спала в беседке, укрытая пледом. Я сидел рядом, смотрел на её лицо.

- Ты не спишь, - сказала она, не открывая глаз.

- Думаю.

- О чём?

- О Рождестве.

- Оно прошло.

- Но осталось.

Она открыла глаза. Улыбнулась.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

Она закрыла глаза.

Я смотрел на неё - спокойную, живую, настоящую.

И думал о том, что зима не вечна.

Весна придёт.

Она всегда приходит.

Даже если кажется, что зима будет длиться вечность.