Стекло между нами|16+|[Черновик]

Сентябрь пришёл не как конец - как начало.

Небо стало выше, прозрачнее, и свет в нём был уже не летний, жаркий, а осенний - спокойный, медовый, немного грустный, как старая фотография, на которой все ещё улыбаются, но уже знают, что что-то кончилось. Море ещё хранило тепло - купаться можно было до середины месяца, вода была мягкой, обволакивающей, как плед. Но по утрам с гор дул лёгкий ветер, принося запах сухой травы, прелых листьев и далёких лесов, которых я никогда не видел.

Туристы разъехались. Город опустел, выдохнул, и снова стал нашим - рыбацким, тихим, настоящим. Канал успокоился, вода в нём стала прозрачной, и на поверхности плавали только редкие листья, жёлтые и красные, как маленькие кораблики. Рыбак с серьгой сидел на своём месте, но теперь не в футболке, а в старом свитере с заплатками. Он пил кофе из термоса и смотрел на воду пустыми, усталыми глазами.

- Осень, - сказал он, когда мы подошли. - Время подводить итоги.

- Какие итоги? - спросила Луна.

- Какие получились. Я, например, поймал за лето сто тридцать две рыбы.

- Вы считали?

- Я всё считаю. Рыбу. Дни. Глотки кофе. Вздохи.

- Зачем?

- Чтобы знать, что живу.

Он отпил кофе, крякнул и уставился на поплавок. Поплавок не двигался.

- А вы? - спросил он. - Что вы поймали за лето?

Луна подумала.

- Я поймала себя, - сказала она.

- Это как?

- Перестала бояться.

- И как она? Вы себе нравитесь?

- Не всегда. Но чаще, чем раньше.

Рыбак кивнул.

- Это прогресс.

Он замолчал.

Мы пошли в школу. В ту самую, маленькую, на окраине порта, где пахло рыбой и старыми книгами. Луна больше не боялась коридоров - она шла по ним с гордо поднятой головой, и её культя больше не пряталась в длинных рукавах. Она носила футболки с коротким рукавом, даже когда было холодно. Иногда я видел, как люди смотрят. Иногда - как отводят взгляды. Но Луна не замечала. Или делала вид.

- Ты привыкла? - спросил я однажды на перемене. Мы сидели на подоконнике, пили чай из термоса - зелёный с жасмином, как всегда.

- К чему?

- К тому, что на тебя смотрят.

- Я не привыкла. Мне всё ещё неприятно. Иногда хочется надеть длинный рукав и спрятаться. Иногда хочется крикнуть: «Да, у меня нет руки! Что вы хотите? Фотографию?».

- А почему не кричишь?

- Потому что они не виноваты. Они не знают, как себя вести. Их не научили. Моя мать тоже не знала, когда я вернулась из больницы. Она смотрела на мою культю и плакала. Не потому, что ей было противно. А потому, что она не знала, что сказать.

- А теперь знает?

- Теперь она говорит: «Дочь, я тебя люблю». И этого достаточно.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными.

- А ты? - спросила она. - Ты привык?

- К чему?

- К тому, что у меня нет руки.

- Я не думаю об этом.

- Врёшь.

- Немного. Иногда я думаю. Когда мы целуемся. Когда ты обнимаешь меня. Когда ты рисуешь.

- И что ты думаешь?

- Что твоя рука не мешает. Что ты - это не твоя рука. Что я люблю тебя целиком. С рукой или без.

- Даже без?

- Даже без.

Она улыбнулась. Поцеловала меня в щёку.

- Ты странный, - сказала она.

- Я знаю.

Октябрь был месяцем дождей.

Не штормов - тихих, затяжных, когда вода льёт не переставая и кажется, что город утонул в сером небе навсегда. Мы сидели в беседке, накрывшись пледом, и смотрели на капли, которые стучали по листьям яблони, по деревянным доскам пола, по нашим коленям. Луна рисовала. Я читал книгу - старый детектив, который нашёл на чердаке.

- О чём твоя книга? - спросила она, не отрываясь от бумаги.

- Там убивают старушку. В Лондоне.

- Грустно.

- Ей было восемьдесят. Она всё равно скоро умерла бы.

- Ты жестокий.

- Я реалист.

Она отложила уголь. Посмотрела на меня.

- Ты скучаешь по лету?

- Скучаю.

- А по чему больше всего?

Я подумал.

- По твоим веснушкам. Они пропали.

- Они не пропали. Они просто спрятались под солнцезащитным кремом и загорелой кожей. Но они есть. Хочешь, покажу?

- Покажи.

Она пододвинулась ближе. Подставила лицо. Веснушки были - бледные, едва заметные, но были. Три штуки на носу. Одна на скуле. Маленькие, как точки на карте.

- Ещё есть, - сказал я.

- Есть. Но я уже не та, что летом.

- А какая?

- Осенняя. Спокойная. Уставшая. Иногда грустная. Но живая. Летом я была громкой. Я смеялась, купалась, бегала. А теперь я хочу сидеть в беседке, пить чай и смотреть на дождь.

- Мне нравится осенняя.

- Врёшь.

- Я не умею врать.

- Тогда докажи.

- Как?

- Скажи что-нибудь, что ты любишь во мне.

- Я люблю твою культю.

Она удивилась.

- Серьёзно?

- Серьёзно. Я люблю, как ты её не прячешь. Как ты кладёшь её на стол, когда мы пьём кофе. Как ты чешешь её, когда она чешется - хотя пальцев нет. Как ты разрешаешь мне её трогать.

- Тебе не противно?

- Нет. Мне было страшно сначала. Я боялся, что сделаю больно. Что ты вздрогнешь. Что ты заплачешь. Но ты не вздрагиваешь. Ты улыбаешься. И я перестал бояться.

- Ты первый, кто её трогает без ужаса.

- Я не герой.

- Ты - Люка. Этого достаточно.

Она поцеловала меня. Губы холодные, пахнущие чаем.

- Ты странный, - сказала она.

- Я знаю.

В ноябре Луна сказала:

- Я хочу к психологу.

Мы сидели на кухне. Мать ушла на работу. Я жарил яичницу - у меня получалось плохо, но Луна говорила, что ей нравится.

- Зачем? - спросил я, переворачивая яйца лопаткой. Одно желток разбился. - У тебя что-то случилось?

- Ничего не случилось. В том-то и дело. У меня всё хорошо. Я выхожу из дома. Я хожу в школу. Я рисую. Я люблю тебя. Я счастлива. Но внутри - осадок. Как будто я выпила чай, а на дне осталась заварка.

- Ты хочешь вылить заварку?

- Я хочу понять, откуда она взялась.

Я выключил плиту. Переложил яичницу на тарелки. Мы сели есть.

- А что скажет психолог? - спросил я.

- Не знаю. Может, скажет, что я травмирована. Может, выпишет таблетки. Может, просто послушает.

- Ты не боишься?

- Чего?

- Что он скажет что-то, что ты не хочешь слышать.

- Боюсь. Но я боюсь больше того, что останусь такой навсегда.

- Какой?

- Немного сломанной.

- Ты всегда будешь немного сломанной. Я тоже. Мы все. Это не лечится.

- Тогда зачем идти?

- Чтобы научиться жить с трещинами.

Она доела яичницу. Вытерла тарелку хлебом.

- Ты пойдёшь со мной?

- В кабинет?

- Нет. До двери. Как в первый раз в школу.

- Пойду.

Она улыбнулась.

- Ты странный.

- Я знаю.

Она поцеловала меня. Я поцеловал её.

Яйца были пережаренными.

Но она съела всё.

Психолог оказался женщиной лет пятидесяти, с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. Луна выходила от неё каждый вторник и четверг - уставшая, иногда заплаканная, но спокойная. Как море после дождя.

- Что ты там делаешь? - спросил я однажды. Мы шли от её дома к каналу. Дождь только что кончился, и асфальт блестел, как зеркало.

- Разговариваю.

- О чём?

- О руке. О матери. О тебе. О том, что я до сих пор иногда просыпаюсь и пытаюсь пошевелить пальцами, которых нет.

- И что ты чувствуешь?

- Сначала - пустоту. Потом - страх. Потом - злость. Потом - смирение.

- Это помогает?

- Не знаю. Но когда я говорю об этом вслух, оно становится меньше. Как будто страх - это воздушный шарик. Когда держишь его внутри - он давит. А когда выпускаешь - он улетает.

- И куда улетает?

- Не знаю. Может, к рыбаку.

- У него их целая коллекция.

Она засмеялась.

- Ты думаешь, он боится?

- Кто?

- Рыбак.

- Он боится, что рыба перестанет клевать.

- Это не страх. Это опыт.

- А в чём разница?

- Страх - это когда боишься того, что ещё не случилось. Опыт - когда знаешь, что уже случалось.

Она остановилась.

- Ты умный, Люка.

- Я просто много думаю.

- О чём?

- О тебе.

- А ещё?

- О море. О звёздах. О том, почему яйца пригорают к сковородке.

- Потому что ты слишком много их трогаешь.

- Я их люблю.

- Яйца?

- Тебя.

Она засмеялась.

- Пошли, - сказала она. - Рыбак ждёт.

Рыбак не ждал. Он сидел на парапете, смотрел на поплавок и курил. Увидел нас, помахал рукой.

- Ну что, мадемуазель? - спросил он. - Психолог помог?

- Помог.

- Что сказал?

- Сказала, что я молодец.

- А он?

- Она.

- Она сказала, что ты молодец?

- Сказала, что я смелая.

- Это одно и то же?

- Нет. Смелая - это когда боишься, но делаешь. А молодец - когда у тебя получается.

- А у тебя получается?

- Иногда.

- Тогда ты молодец.

Он затушил сигарету. Сплюнул в воду.

- Я тоже иногда боюсь, - сказал он.

- Чего? - спросила Луна.

- Что умру. И никто не заметит.

- А я заметила бы.

- Ты далеко.

- Я приду. На похороны.

- Лучше на рыбалку.

- Договорились.

Он улыбнулся. Достал термос.

- Кофе?

- Да.

- С молоком?

- С молоком.

Он налил три кружки.

- За жизнь, - сказал он.

- За жизнь, - сказали мы.

Поплавок дёрнулся. Рыбак не заметил.