Стекло между нами|16+|[Черновик]

Прошёл месяц. Может, два. Я перестал считать дни.

Мы ходили к каналу каждое утро. Иногда Луна могла дойти до конца — до самого моря, где маяк и рыбаки с сетями. Иногда — нет. Останавливалась на полпути, садилась на скамейку под платаном и говорила: «Сегодня не могу. Извини».

— Не извиняйся, — отвечал я. — Завтра получится.

— А если нет?

— Значит, послезавтра.

Она улыбалась. Мы возвращались. На следующий день — снова.

Но однажды — я запомнил этот день, потому что шёл дождь, как в тот раз, когда она впервые дошла до воды — она сказала:

— Я хочу подняться на твою беседку.

Мы сидели на крыльце её дома. Дождь моросил, мелкий, нудный, как будто небо не могло решиться — то ли плакать, то ли смеяться. Луна пила чай из моей кружки — она уже привыкла к зелёному с жасмином и больше не кривилась.

— Что? — переспросил я.

— На твою беседку. Ту, где ты спишь. Я хочу её увидеть.

— Там холодно.

— Я возьму плед.

— Там нет крыши.

— Я возьму зонт.

— Там тесно.

— Я маленькая.

Я не нашёл больше причин отказать. Да и не хотел искать. Мне хотелось показать ей своё место. Не дом — дом был чужим, полным воспоминаний, от которых хотелось бежать. Беседка была моей. Единственное место, где я мог дышать.

— Тогда идём, — сказал я.

Мы пошли через город.

Дождь моросил, но мы не торопились. Луна шла рядом, накрывшись плечом моего плаща — старого, матерчатого, который висел на вешалке три года, потому что я не выходил из дома без необходимости. Теперь необходимость была.

— Твой район тихий, — сказала она.

— Здесь мало кто живёт. В основном старики.

— Ты любишь стариков?

— Они не задают вопросов. Им всё равно, почему я сплю в беседке.

— Может, они сами спят в беседках.

— Может быть.

Мы прошли мимо пекарни — той самой, что на углу. Сегодня она работала. Пахло хлебом, корицей и чем-то сладким, от чего у меня сводило желудок. Луна остановилась.

— Купи мне круассан, — сказала она.

— Зачем?

— Хочу есть.

Я купил. Она отломила кусочек, протянула мне.

— Ты тоже ешь. Ты слишком худой.

— Я всегда был худым.

— После химии — ещё худее.

Я взял. Круассан был тёплым, маслянистым, рассыпался в пальцах.

— Вкусно? — спросила она.

— Не чувствую.

— Врёшь.

— Немного.

Она улыбнулась.

Мы пошли дальше.

Когда мы подошли к моему дому, Луна остановилась.

— Красивый, — сказала она.

— Старый.

— Но красивый.

Дом был некрасивым. Старая штукатурка, облупившаяся краска на ставнях, крыша, которую чинили пять раз, но она всё равно протекала. Мать говорила, что у дома есть душа. Я говорил, что у дома есть плесень в подвале.

— Пойдём, — сказал я.

— Твоя мать дома?

— На работе. Вернётся вечером.

— Она знает обо мне?

— Нет.

— Почему?

— Я не готов.

Она не спросила «к чему». Просто кивнула.

Мы прошли через сад.

Он был запущенным — мать не успевала за ним следить, а я не хотел. Трава выросла почти по колено. Кусты роз, которые когда-то цвели каждый июнь, теперь торчали голыми палками. Яблоня в углу — старая, кривая, с трухлявым стволом.

— Здесь красиво, — сказала Луна.

— Здесь запущено.

— Красиво, когда запущено. Как в сказке про спящую красавицу.

— Там были шиповник и замок. У нас — трава и беседка.

— Тоже красиво.

Беседка стояла в дальнем углу сада, у самого забора. Издали она казалась почти игрушечной — маленькой, покосившейся, с тремя стенами и проёмом вместо четвёртой. Крыша была покрыта мхом, доски почернели от времени.

— Ты здесь спишь? — спросила Луна.

— Каждую ночь.

— Не холодно?

— Холодно. Но лучше, чем в комнате.

Она подошла ближе. Заглянула внутрь. Матрас, одеяло, фонарик, несколько книг.

— Можно войти?

— Это твой дом.

Она шагнула внутрь. Села на матрас. Огляделась.

— Здесь пахнет дождём, — сказала она.

— И свободой.

— И свободой, — повторила она.

Я сел рядом. Плед упал с её плеч. Она не стала его поднимать.

— Расскажи, как ты здесь спишь.

— Ложусь. Закрываю глаза. Смотрю на звёзды.

— Не боишься?

— Чего?

— Что упадёшь? Что кто-нибудь залезет? Что холод убьёт?

— Я уже умирал. Холод не страшнее химии.

— А чего ты боишься на самом деле?

Я подумал.

— Того, что привыкну. Что однажды проснусь и не захочу возвращаться в дом. Что беседка станет моей настоящей комнатой, а не временным убежищем.

— А это плохо?

— Я не хочу бояться всю жизнь.

— Может, бояться — это не навсегда. Может, ты перестанешь, когда почувствуешь, что стены не опасны.

— Ты перестала бояться улицы?

Она помолчала.

— Нет. Но теперь я знаю, что страх — это не приговор. Это просто чувство. Оно приходит и уходит.

— Как дождь.

— Как дождь. Как слёзы. Как любовь.

Мы замолчали. Слышно было, как ветер шуршит листьями яблони.

Луна легла на матрас. Растянулась во весь рост — маленькая, худая, с одной рукой. Я лёг рядом.

— Я никогда не спала под открытым небом, — сказала она.

— Правда?

— Правда. Моя комната всегда была закрыта. Окно — занавешено. Дверь — на замке. Я боялась даже луча света, который пробивался сквозь щели.

— А теперь?

— Теперь я лежу в беседке и смотрю на небо. Дождь прошёл. Облака рассеялись. Звёзды видны.

Она показала рукой на Полярную звезду.

— Ты знаешь эту?

— Полярная. На неё смотрят, когда хотят найти дорогу домой.

— А ты знаешь дорогу домой?

— Я думал, что да. Теперь — не уверен.

Она повернула голову. Я повернул. Наши лица были в нескольких сантиметрах.

— Поцелуй меня, — сказала она.

— Зачем?

— Затем, что я хочу знать, как это — целовать того, кто не боится моей культи.

Я поцеловал её.

Нежно. Осторожно. Как будто она могла разбиться.

Её губы были тёплыми, пахли чаем и круассаном.

— Спасибо, — сказала она.

— За поцелуй?

— За то, что не боишься.

Я обнял её. Правой рукой — левой у меня не было, но ей хватало и одной. Культя лежала на моей груди, тёплая, живая. Я чувствовал её кожу — гладкую, с тонкими шрамами, похожими на линии на карте.

— Я никого так не боялся, как тебя, — сказал я.

— Правда?

— Правда. Потому что если бы ты не вышла из дома — я бы потерял тебя, даже не успев узнать.

— А теперь узнал?

— Теперь — да.

Она закрыла глаза.

— Останься, — сказала она.

— Я всегда здесь.

— Не уходи сегодня.

— Не уйду.

Мы лежали в беседке, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды. Ветер шуршал листьями яблони. Где-то далеко кричала сова. В доме у матери — свет горел в окне. Может, она ждала меня. Может, нет.

— Луна, — сказал я.

— Ммм?

— Ты когда-нибудь думала, что будет после?

— После чего?

— После того, как мы перестанем бояться. После того, как ты сможешь выходить на улицу одна. После того, как я смогу спать в своей комнате.

Она открыла глаза. В них отражались звёзды.

— Думала.

— И что?

— Я думала, что тогда мы станем не нужны друг другу.

— Ты так думаешь?

— Я боюсь этого.

— Я тоже.

Она придвинулась ближе. Положила голову мне на плечо.

— Может, мы никогда не перестанем бояться, — сказала она. — Может, мы просто научимся жить со страхом. Вместе.

— Вместе, — повторил я.

Мы уснули под звёздами.

В беседке.

Вдвоём.

Утром меня разбудил свет.

Солнце било прямо в лицо — сквозь проём, где должна была быть четвёртая стена. Я зажмурился. Открыл глаза.

Луна сидела на краю матраса, смотрела на сад. Плед накинут на плечи. Волосы растрёпаны. Лицо — спокойное, чуть удивлённое.

— Ты проснулся, — сказала она.

— Ты не спала?

— Спала. Но проснулась раньше.

— И что делала?

— Смотрела на твой сад. На траву. На яблоню. На облака. Думала о том, как мало нужно для счастья.

— И сколько нужно?

Она повернулась ко мне.

— Беседка. Плед. Ты.

Я сел. Потянулся. В спине хрустнуло — матрас был старым, продавленным.

— Ты хочешь завтрак? — спросил я.

— Хочу.

— У меня есть хлеб. И джем. И чай.

— Зелёный с жасмином?

— Какой же ещё.

Я сходил в дом. Мать уже ушла на работу — на столе записка: «Блины в холодильнике. Не забудь поесть». Я достал хлеб, джем, чайник. Вернулся в беседку.

Мы завтракали на матрасе. Сидели бок о бок, смотрели на сад, слушали птиц.

— Я хочу приходить сюда каждый день, — сказала Луна.

— Приходи.

— Ты не будешь против?

— Я буду рад.

Она доела хлеб с джемом, вытерла пальцы о плед.

— Твоя мать узнает обо мне.

— Узнает.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что она скажет, что я без руки?

— Она скажет, что ты красивая.

— Ты врёшь.

— Я не умею врать.

Она улыбнулась.

— Ты странный, Люка.

— Я знаю.

Мы просидели в беседке до полудня.

Разговаривали. Молчали. Смотрели на облака. Луна рассказывала про свою мать — как та плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. Я рассказывал про своего отца — как он учил меня ловить рыбу, хотя я ненавидел рыбу.

— Я скучаю по нему, — сказал я.

— По отцу?

— По рыбе. Нет, по отцу.

— Ты его часто вспоминаешь?

— Каждый день. Особенно когда смотрю на море.

— Тебе больно?

— Не так, как раньше. Теперь — просто грустно.

— Грусть — это не боль.

— А что это?

— Это память. О том, что любил. О том, что потерял. О том, что осталось.

Она положила голову мне на плечо.

— Я хочу запомнить этот день, — сказала она.

— Запомни.

— Как?

— Нарисуй.

Она не стала рисовать. Но когда вечером я провожал её до дома, она остановилась у калитки.

— Завтра я снова приду, — сказала она.

— Я буду ждать.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она ушла.

Я стоял в саду, смотрел на беседку, и думал о том, что мир изменился.

Стены не давили.

Дышалось легко.