Стекло между нами|16+|[Черновик]

Мы ходили к морю каждый день.

Ну, не к морю — к каналу, который впадал в море. Луна садилась на парапет, свешивала ноги, смотрела на воду и молчала. Иногда я рассказывал что-то — про рыбаков, про чаек, про старый маяк, который покрасили в красный цвет в прошлом году, потому что белая краска кончилась. Иногда она рассказывала — про свою жизнь до болезни, про танцы, про школу, про друзей, которые перестали звонить, когда она потеряла руку.

— Они боялись, — говорила она. — Не меня. Своей реакции. Своей неловкости. Они не знали, что сказать, поэтому не говорили ничего. А молчание хуже любых слов.

— Я знаю, — говорил я. — Мои друзья делали то же самое.

— Тебя это обижало?

— Сначала — да. Потом перестало. Я понял, что они не виноваты. Они просто не умеют быть рядом с болью. Никто не умеет, пока сам не поболеет.

— Теперь умеешь?

— Теперь — да.

Она отрывала кусочек хлеба от багета, который мы покупали в пекарне на углу, и бросала чайкам. Чайки с криком кидались на хлеб, дрались, вырывали куски друг у друга.

— Дуры, — говорила Луна.

— Кто?

— Чайки. Они могли бы просто поделиться. Но они дерутся.

— Как люди.

— Как люди.

В один из дней Лео написал мне: «Ты жив?»

Я ответил: «Жив».

«Ты пропал. Мы не виделись две недели».

«Я знаю. Извини».

«Встретимся у канала?»

Я подумал. Луна будет ждать. Но Лео — мой друг. Единственный, кто не отвернулся. Я не мог его игнорировать.

«Сегодня в пять», — написал я.

Лео сидел на нашем месте — на бетонном парапете у канала, там, где мы сидели с ним раньше, до Луны. В руках — две банки колы. Протянул одну мне.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он.

— Я лучше себя чувствую.

— Из-за девушки?

Я не ответил.

— Я знаю про неё, — сказал Лео. — Вижу, как ты идёшь к её дому каждое утро. Как возвращаешься вечером. Как улыбаешься — впервые за полгода, между прочим.

— Она особенная.

— Они все особенные, пока ты влюблён.

— Я не влюблён.

Лео посмотрел на меня скептически.

— Тогда что это?

Я подумал. Что это? Как назвать то, что я чувствую к Луне? Не любовь — не то слово. Слишком громкое. Слишком пафосное. Дружба — слишком маленькое. Слишком простое.

— Она понимает, — сказал я. — По-настоящему. Не говорит «всё будет хорошо». Не пытается меня починить. Просто сидит рядом. И этого достаточно.

— Значит, ты её любишь.

— Я не знаю, что это такое — любить.

— Когда ты хочешь быть рядом с человеком. Когда ты думаешь о нём, даже когда он не рядом. Когда тебе страшно его потерять.

Я посмотрел на воду. Канал был тёмным, маслянистым, с рябью от ветра.

— Тогда — да. Наверное.

Лео хлопнул меня по плечу.

— Поздравляю. Ты живой.

— Я всегда был живой.

— Нет. Ты выживал. Это разные вещи.

Он был прав. Выживать и жить — не одно и то же. Я выживал четырнадцать месяцев. А теперь — может быть, начинал жить.

Я пришёл к Луне вечером.

Она сидела на крыльце, закутанная в плед, хотя было тепло. Её лицо было бледным — бледнее обычного. Тени под глазами стали глубже.

— Ты плакала, — сказал я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я не вру. Я просто не говорю правду. Это разные вещи.

Я сел рядом. Не касался. Ждал.

— У меня был приступ, — сказала она. — Сегодня днём. Я хотела выйти на улицу одна — без тебя. Просто пройти до фонаря и вернуться. Но я не смогла. Я открыла дверь, посмотрела на улицу и не смогла сделать шаг. Сердце колотилось. Ноги подкашивались. Я стояла на пороге как дура и плакала. Потому что не могла. Потому что без тебя — не могу.

— Это нормально.

— Ненормально. Я не хочу зависеть от тебя. Я хочу быть сильной. Я хочу справляться сама.

— Ты справляешься. Но тебе нужна опора. Это не стыдно.

— Стыдно.

— Почему?

— Потому что я — калека. У меня нет руки. Я боюсь улицы. И теперь я ещё и завишу от парня, которого знаю всего несколько недель.

— Ты не калека.

— Я без руки, Люка.

— И что? Рука — это не ты. Ты — это твои рисунки. Твоя лаванда на подоконнике. Твой смех, когда ты думаешь, что я не слышу. Твоё упрямство. Твой страх, который ты всё равно побеждаешь каждый день.

Она смотрела на меня. В её глазах блестели слёзы.

— Ты правда так думаешь?

— Я правда так думаю.

Она протянула руку — левую. Культю. Я взял её. Кожа была тёплой. Гладкой. Я провёл пальцами по шрамам.

— Я хочу тебя кое о чём попросить, — сказала она.

— О чём?

— Нарисуй меня. Такой, какой ты меня видишь.

— Я не умею рисовать.

— Неважно. Нарисуй. Я хочу знать.

Я не умею рисовать. Карандаш в моих руках — это пытка. Но Луна принесла лист бумаги и уголь — мягкий, чёрный, пачкающий пальцы.

— Просто попробуй, — сказала она.

Я попробовал.

Я рисовал её полчаса. Может, час. Я смотрел на неё — на её лицо, на плечи, на культю, которую она больше не прятала. Я пытался перенести на бумагу то, что видел. Получалось плохо. Линии были кривыми. Пропорции — неправильными. Но Луна смотрела на рисунок и улыбалась.

— Ты нарисовал меня целой, — сказала она.

— Я нарисовал тебя такой, какая ты есть.

— С одной рукой?

— С двумя. С твоей левой рукой. Она есть. Просто не там, где ты её ищешь.

Она посмотрела на рисунок. Потом на меня.

— Ты странный, Люка.

— Я знаю.

Она забрала рисунок. Повесила на стену — рядом с другими, теми, что рисовала сама.

— Теперь ты здесь, — сказала она. — Навсегда.

— Навсегда — это долго.

— Мы никуда не торопимся.

Ночью я не спал.

Лежал в беседке, смотрел на звёзды и думал о том, что сказал Лео. Выживать и жить — не одно и то же. Я выжил. А теперь — может быть, начинаю жить. Не потому, что нашёл любовь. Не потому, что победил страх. А потому, что рядом есть кто-то, кто смотрит на меня не как на больного. Не как на героя. Не как на жертву. А как на человека.

Луна говорила, что хочет быть сильной. Но сильным быть не надо. Надо быть живым. А живой — это тот, кто боится, но идёт. Тот, кто падает, но встаёт. Тот, кто теряет руки, но продолжает рисовать.

Я закрыл глаза.

Завтра я приду к ней снова.

И мы пойдём к каналу.

Как всегда.