Стекло между нами|16+|[Черновик]

Канал стал нашим местом.

Теперь мы ходили туда каждый день. Иногда по утрам, когда солнце только вставало над крышами и чайки ещё не проснулись. Иногда после обеда, когда город замирал в послеполуденной жаре и даже вода в канале казалась расплавленным стеклом. Иногда — в сумерках, когда фонари зажигались один за другим, вода становилась чёрной, как чернила, и казалось, что весь Сет плывёт в тёмном, беззвучном пространстве.

Луна больше не боялась. Ну, почти не боялась.

Страх остался — но теперь он сидел где-то глубоко, на дне, как старая рыба, которая выплывает только иногда, чтобы напомнить о себе. Она научилась с ним дышать. Я видел это по её плечам — раньше они были напряжены, подняты к ушам, как будто она ждала удара. Теперь они опустились. Она стала ниже ростом, что ли. Или просто перестала сжиматься в ожидании катастрофы.

— Сегодня я хочу дойти до конца канала, — сказала она в один из дней.

Мы сидели на крыльце её дома. Утро было ранним, холодным, с морозцем на траве. Луна пила чай из моей кружки — я приносил термос каждый день, это стало ритуалом, как молитва перед битвой.

— Это далеко, — сказал я.

— Два километра.

— Это очень далеко.

— Я знаю. Но я хочу попробовать.

Я посмотрел на неё. Её глаза были спокойными. Не было в них ни вызова, ни отчаяния. Только тихая решимость — такая, когда человек уже принял решение и не ждёт одобрения.

— Тогда идём, — сказал я.

Мы пошли утром, когда город только просыпался.

Сет был тихим в эти часы. Рыбаки уже сидели с удочками на парапете, но туристы ещё спали. Канал блестел на солнце — сегодня небо было чистым, голубым, почти итальянским. Вода отражала облака, похожие на сахарную вату, и черепичные крыши, и кривые улочки, которые спускались к воде как старые лестницы.

Луна шла быстро. Быстрее обычного. Я едва поспевал за ней.

— Ты бежишь? — спросил я.

— Я не бегу. Я иду.

— Слишком быстро.

— Мне нужно дойти до конца, пока я не передумала.

Я не спорил. Я знал это чувство — когда страх догоняет, только если ты стоишь на месте. Когда бежишь — он отстаёт. Но ненадолго.

Мы шли по набережной. Слева — вода, тёмная, маслянистая, с рябью от ветра. Справа — дома: розовые, жёлтые, голубые, с облупившейся краской и ставнями, которые скрипели на ветру. Между домами — узкие переулки, такие узкие, что два человека не разойдутся. В них пахло сыростью и прошлогодними листьями.

— Расскажи мне про этот город, — сказала Луна.

— Я уже рассказывал.

— Расскажи ещё. Мне нравится, как ты говоришь о Сете. Ты злишься на него, но ты его любишь. Это заметно.

Я посмотрел на канал.

— Сет — это город, который построили на воде, — начал я. — Как Венеция, но без туристов. Без гондол. Без масок. Здесь живут рыбаки, моряки, люди, которые знают, что такое шторм. Дома стоят прямо у каналов, ступеньки ведут в воду — прямо в воду, как будто они ждут прилива. Когда вода поднимается, она заливает подвалы. Люди не жалуются. Они привыкли.

— К штормам?

— К тому, что жизнь несправедлива. Что море забирает столько же, сколько даёт. Что рыба уходит, если её переловить. Что дети болеют. Что старики умирают. Они видели это тысячу раз. Поэтому они молчат.

— А ты? — спросила Луна. — Ты молчишь?

— Я пытаюсь говорить. С тобой — получается.

Она улыбнулась.

Мы прошли мимо рынка. Торговцы уже раскладывали товар — креветки, мидии, устрицы, рыбу, ещё живую, которая билась в пластиковых ящиках. Запах стоял такой, что кружилась голова — соль, йод, море, водоросли, что-то сладкое, почти фруктовое. Старый рыбак в резиновых сапогах кричал на мальчишку, который уронил ящик с угрями. Угри расползались по мокрому бетону, блестя на солнце как чёрные ленты.

— Ты голодна? — спросил я.

— Нет.

— Хочешь кофе?

— Хочу.

Мы сели в маленьком кафе на набережной. Кафе называлось «У Поля» — вывеска старая, почти стёртая, с изображением рыбацкой шхуны. Столики стояли прямо на тротуаре, накрытые красно-белыми скатертями. Хозяин — старый рыбак с морщинистым лицом и золотой серьгой в ухе — принёс два эспрессо и улыбнулся Луне.

— Первый раз вижу тебя здесь, мадемуазель, — сказал он.

— Я не выходила из дома четырнадцать месяцев, — ответила Луна. Спокойно. Как будто говорила о погоде.

— А теперь вышла?

— А теперь вышла.

— Хорошее дело, — сказал он, и его серьга блеснула на солнце. — Дом — это не жизнь. Дом — это место, где ждут, пока жизнь придёт. А она редко приходит сама. Иногда нужно выйти навстречу. Даже без зонта. Даже под дождь.

Он ушёл. Луна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью.

— Странный он, — сказала она.

— Как все в этом городе.

— Он прав?

— О чём?

— О доме.

Я подумал. Взял чашку. Кофе был горьким, как чёрный шоколад.

— Дом — это стены, — сказал я. — Или не стены. Беседка — тоже дом, если в ней спишь. Больничная палата — дом, если в ней живёшь четырнадцать месяцев. Дом — это место, где ты боишься. Или не боишься. Где тебя ждут. Или не ждут.

— А где твой дом, Люка?

Я посмотрел на канал. На воду, которая текла мимо, никуда не торопясь.

— Я не знаю. Может, там, где ты.

Она не ответила. Отпила кофе. Её пальцы — правой руки — дрожали.

— Ты боишься? — спросил я.

— Нет. Просто волнуюсь.

— О чём?

— О том, что случится, когда я дойду до конца. Что я буду делать завтра? Послезавтра? Когда канал кончится и некуда будет идти?

— Ты найдёшь другое место.

— Например?

— Например, море.

Она посмотрела на меня. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не готова к морю, — сказала она.

— Будешь готова. Не сейчас. Через неделю. Через месяц. Через год.

— А если я никогда не буду готова?

— Тогда мы будем ходить к каналу каждый день до конца жизни.

Она улыбнулась. Допила кофе.

— Пойдём.

Мы дошли до конца канала через час.

Это было место, где канал впадал в море — широкий, открытый простор, с солёным ветром и криками чаек. Там стоял старый маяк — белый, с красной крышей, почти игрушечный, как будто его построил ребёнок. Рыбаки чинили сети на берегу — сидели на корточках, перебирали зелёные верёвки, вязали узлы, которых я никогда не научусь завязывать. Дети играли в воде — маленькие, крикливые, брызгались и визжали, когда волна накрывала их с головой.

Луна села на бетонный парапет. Свесила ноги над водой — но не коснулась. Боялась.

Я сел рядом.

— Я здесь, — сказала она.

— Ты здесь.

— Я дошла до конца.

— Ты дошла.

Она смотрела на море. Серо-голубое, бесконечное, с белыми барашками на горизонте. Вдалеке — парусная лодка, крошечная, как муха на стекле. Волны накатывали на берег с мерным, успокаивающим шумом.

— Как ты думаешь, что там? — спросила она.

— За морем?

— Да.

— Другая страна. Другая жизнь. Другие люди. Те же слёзы. Те же улыбки.

— Ты хотел бы там оказаться?

Я подумал.

— Я хотел бы оказаться там, где стены не давят.

— А здесь давят?

— Иногда. Но реже, чем раньше.

— Это из-за меня?

— Это из-за того, что я перестал быть один.

Она положила голову мне на плечо. Её волосы пахли лавандой — той самой, засушенной, что стояла у неё на подоконнике. Я чувствовал её дыхание — тёплое, ровное, спокойное.

— Я устала, — сказала она.

— Мы можем вернуться.

— Не хочу. Хочу посидеть здесь. Посмотреть на воду. Запомнить этот день.

— Что в нём особенного?

— Ты серьёзно?

— Да.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах отражалось море — серое, бесконечное, с белыми барашками и маленькой парусной лодкой.

— Я вышла из дома. Я дошла до канала. Я сижу на берегу и смотрю на воду. Четырнадцать месяцев я не могла этого сделать. Четырнадцать месяцев я смотрела на этот мир через стекло. Видела его — но не чувствовала. А теперь — чувствую. Ветер на коже. Солнце на лице. Воду под ногами — она холодная, я босиком, но это не страшно. Это — жизнь.

— Это ты сделала. Не я.

— Но ты был рядом.

— Рядом был не я. Рядом была дверь, которую ты открыла сама.

— Дверь открыла я. Но ты показал, где она.

Я ничего не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что она была права. И неправа. Одновременно.

Она снова положила голову мне на плечо.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказала она.

— О чём?

— О море. Ты же вырос у моря. Расскажи, каким ты его помнишь.

Я закрыл глаза. Попытался вспомнить.

— До болезни я ходил на пляж каждое лето, — начал я. — Мы с отцом — он тогда ещё был жив — уходили рано утром, пока мать спала. Брали с собой бутерброды, термос с кофе, старые полотенца, которые уже выцвели на солнце. Отец плавал далеко — я боялся за него, но он смеялся и говорил, что море его не возьмёт, потому что он моряк.

— Он был моряком?

— Нет. Он работал в порту, грузчиком. Но любил говорить, что море у него в крови.

— А что случилось с ним?

— Умер. Два года назад. Сердце. Не дожил до моей болезни.

— Тебе его не хватает?

— Каждый день.

Она молчала. Я молчал. Волны шумели.

— Я никогда не знала своего отца, — сказала Луна. — Он ушёл, когда я была маленькой. Я не помню его лица. Только запах — табак и одеколон. Дешёвый. И голос — хриплый, когда он кричал на мать.

— Ты злишься на него?

— Нет. Я не помню, на что злиться. Только пустота. Как будто его никогда не было.

— Он был.

— Может быть. Но для меня — нет.

Она помолчала.

— Ты — есть.

Я не ответил.

Мы сидели на парапете до самого вечера. Смотрели, как солнце падает в море, как вода становится розовой, потом оранжевой, потом тёмно-синей — такой тёмной, что не видно дна. Как зажигаются фонари на набережной — один за другим, как будто кто-то проходит и нажимает кнопки. Как рыбаки уходят домой, унося с собой улов — серебристую рыбу в ржавых вёдрах.

— Мне пора, — сказала Луна.

— Да.

— Ты проводишь меня?

— Всегда.

Мы пошли обратно. Город был другим вечером — тёплым, золотым, пахнущим жареной рыбой и цветами. В кафе играла музыка — старая французская песня, которую я не знал. Про любовь. Про море. Про то, как трудно прощаться. Луна напевала её под нос — тихо, почти беззвучно.

— Ты знаешь эту песню? — спросил я.

— Мать пела её, когда я была маленькой. Перед сном. Я думала, что это колыбельная.

— А это не колыбельная?

— Нет. Это песня про расставание. Про то, как человек уходит в море и не возвращается.

— Жестокая колыбельная.

— Зато честная. Море не возвращает тех, кого забирает.

Мы прошли мимо рынка. Он был пустым — только мусор на асфальте, ржавая тележка, несколько ящиков, раздавленных колёсами. Чайки клевали остатки рыбы.

— Какая она? Твоя мать? — спросил я. — Ты никогда о ней не рассказываешь.

Луна помолчала. Её шаги стали тише — как будто она боялась спугнуть воспоминания.

— Она хорошая. Но сломанная. Как я. Как ты. Как все в этом городе, кто пережил что-то тяжёлое. Она встаёт в пять утра, уходит на работу, возвращается в семь вечера — и ложится спать. Мы почти не разговариваем. Иногда я думаю, что она боится на меня смотреть.

— Потому что ты напоминаешь ей о том, что она могла тебя потерять?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Моя мать такая же.

— Твоя мать работает?

— Нет. Она сидит дома. Готовит блины, которые я не ем. Печёт пироги, от которых у меня тошнота. Она пытается меня накормить, потому что не знает, как ещё сказать «я тебя люблю».

— А ты?

— А я не знаю, как сказать «я тебя люблю» в ответ. Поэтому я ем блины. Даже когда не хочется.

Луна улыбнулась.

— Мы оба не умеем.

— Не умеем.

— Может, научимся?

— Может быть.

Она остановилась у своей двери. Вечер был тёплым, почти летним, хотя календарь показывал середину сентября. Где-то за домами светила луна — тонкая, как лезвие.

— Спасибо за сегодня, — сказала она.

— Не за что.

— Ты говоришь так, будто ничего не сделал. Но ты сделал. Ты был рядом.

— Я просто шёл.

— Ты просто шёл. И этого было достаточно.

Она открыла дверь. Шагнула внутрь. Я увидел её силуэт на фоне тёмного коридора — тонкий, хрупкий, с одной рукой, которая висела вдоль тела свободно, не спрятанная.

— Завтра я снова выйду, — сказала она.

— Я приду.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я видел её лицо в свете уличного фонаря — бледное, уставшее, красивое.

— Люка.

— Да?

— Ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы быть нормальными? Не больными. Не сломанными. Не пугаными. Просто — нормальными.

— Каждый день.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что нормальных не существует. Есть те, кто прячет свою боль, и те, кто показывает. Мы из тех, кто показывает.

— Мне нравится быть из тех, кто показывает.

— Мне тоже. По крайней мере, мы не притворяемся.

Она улыбнулась.

— Спокойной ночи, Люка.

— Спокойной ночи, Луна.

Она закрыла дверь.

Я стоял на улице, смотрел на закрытую дверь и слушал, как в кафе доигрывает старая французская песня. Теперь я знал её слова. Про море. Про расставание. Про то, что любовь не лечит — она просто даёт сил жить дальше.

Ветер приносил запах моря. Где-то кричала чайка.

Я пошёл домой.

Через пустынные улицы, мимо спящих домов, мимо канала, в котором отражались звёзды. Луна была высокой, почти полной — и её свет падал на воду, делая её серебряной, как рыбья чешуя.

Беседка ждала меня.

Холодная, пустая, с одной недостающей стеной.

Я лёг на матрас, накрылся одеялом и посмотрел на небо.

Звёзды были яркими.

— Я здесь, — сказал я тихо.

Небу.

Себе.

Ей.