Стекло между нами|16+|[Черновик]

Следующее утро началось с дождя.

Я проснулся в беседке от того, что капли падали мне на лицо. Не сильно — так, мелко, как из пульверизатора. Ветер дул с моря, принося с собой запах соли, мокрых водорослей и чего-то ещё — далёкого, почти забытого, как воспоминание о летних каникулах, которые никогда не заканчиваются.

Я лежал, смотрел на серое небо и думал: сегодня она не выйдет. В дождь люди не выходят на улицу, когда боятся её четырнадцать месяцев. В дождь мир становится скользким, злым, недружелюбным. В дождь лучше оставаться дома, пить чай и смотреть на воду, которая течёт по стеклу.

Но Луна была другой.

Я пришёл к её дому в семь утра. Она уже сидела на крыльце, укутанная в плед, и смотрела на улицу. На её коленях стояла кружка — пар поднимался над ней белыми клубами, смешиваясь с дождевой моросью.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Ты ждала?

— Я надеялась.

— Та же разница.

— Нет. Сомневаться и надеяться — это не одно и то же. Я уже говорила.

Она протянула мне вторую кружку. Я взял. Чай был зелёным, с жасмином — тот самый, который я приносил в первый раз.

— Ты запомнила, — сказал я.

— Я всё запоминаю. У меня много времени.

Мы сидели на крыльце, пили чай и смотрели на дождь. Капли падали на листья платана, на асфальт, на железные крыши машин. Город был серым, притихшим, почти сонным. Даже чайки куда-то попрятались.

— Сегодня я дойду до канала, — сказала Луна.

— Сегодня дождь.

— Какая разница?

— Мокро. Скользко. Холодно.

— Какая разница? — повторила она. Твёрже.

Я посмотрел на неё. Её глаза были ясными, спокойными. Не было в них ни страха, ни сомнения. Только что-то другое — то, что я не мог назвать.

— Ты решила, — сказал я.

— Я решила.

— Тогда идём.

Мы пошли по улице.

Дождь моросил, но не сильно. Луна оставила плед на крыльце — серая шерстяная куча на деревянных досках. Она была в старой куртке — слишком большой, явно не её, может, материнской. Капюшон натянут на голову. Волосы выбивались из-под него мокрыми прядями.

Она не взяла меня за руку.

— Ты уверена? — спросил я.

— В чём?

— Что не хочешь держаться?

— Я хочу. Но мне нужно научиться идти одной. Ты будешь рядом, но не касайся меня. Хорошо?

— Хорошо.

Мы шли. Я справа от неё, на расстоянии вытянутой руки. Если она упадёт — успею подхватить. Если нет — значит, она идёт сама.

Скамейка под платаном осталась позади.

Луна не остановилась.

— Как ты? — спросил я.

— Нормально.

— Не врёшь?

— Немного вру. Сердце колотится. Дрожь в ногах. Но я иду.

— Ты идёшь.

Она посмотрела на меня — мельком, не останавливаясь.

— Скажи что-нибудь.

— О чём?

— О городе. О Сете. О море. Отвлеки меня.

Я посмотрел вокруг.

— Сет называют французской Венецией, — начал я. — Это неправда. В Венеции пахнет дорогими духами и старыми деньгами. Здесь пахнет рыбой, соляркой и свободой. Каналы узкие, вода тёмная. По бокам — разноцветные домики. Розовые, голубые, жёлтые. Краска облупилась, но это не делает их бедными. Делает их настоящими.

— Ты любишь этот город? — спросила она.

— Ненавижу.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что он меня не отпускает. Как болезнь. Как страх. Как ты.

Она улыбнулась.

— Я тоже ненавижу этот город.

— За что?

— За то, что он слишком красивый. Когда я смотрела на него из окна, я думала: как же здесь красиво. Почему я не могу выйти и потрогать эту красоту? Почему я должна смотреть на неё через стекло?

— А теперь?

— Теперь я вышла. И я всё ещё ненавижу его. Но немного меньше.

Мы подошли к углу.

За ним был канал.

Луна остановилась.

— Я не могу, — сказала она.

— Можешь.

— Я смотрю на воду и не могу. Она слишком близко.

— Она в пятидесяти метрах.

— Пятьдесят метров — это вечность.

— Тогда не смотри на воду. Смотри на меня.

Она посмотрела на меня. Её глаза были полны слёз — не плакала, но близко.

— Сделай шаг, — сказал я.

Она сделала шаг.

— Ещё один.

Она сделала ещё.

Мы двинулись вдоль канала. Луна смотрела на меня, не на воду. Я видел её лицо — бледное, сосредоточенное, с каплями дождя на ресницах.

— Рассказывай, — сказала она.

— О чём?

— О канале. О воде. О чём угодно. Только не замолкай.

— Канал называется Сетским, — начал я. — Он соединяет море с Тангом — это такая большая лагуна внутри города. Раньше здесь ходили торговые суда. Теперь — только рыбацкие лодки и туристические катера. Но в шесть утра, когда туристы ещё спят, канал принадлежит рыбакам. Они сидят на парапете с удочками, пьют кофе и обсуждают цены на креветок.

— Ты их знаешь?

— Я с ними не разговаривал. Но я их видел. Из окна беседки.

— Ты много видишь из своей беседки.

— Я много вижу, потому что не могу закрыть дверь.

Она посмотрела на канал. На секунду. Отвела взгляд. Посмотрела снова.

— Вода тёмная, — сказала она.

— Да.

— Я думала, она будет синей. Или голубой. Как на открытках.

— На открытках море синее. А канал — тёмный. Потому что в нём отражается небо. А небо сегодня серое.

— Серое — это плохо?

— Серое — это честно. Синее — это для туристов.

Она остановилась. Мы были в двадцати метрах от парапета.

— Я хочу сесть, — сказала она.

— Садись.

Она села прямо на мокрый асфальт. Не на скамейку — на землю. Прислонилась спиной к стене какого-то дома. Я сел рядом.

— Я не дошла, — сказала она.

— Ты дошла почти до конца.

— Почти не считается.

— Считается. Почти — это больше, чем ничего. Это больше, чем было вчера.

Она закрыла глаза. Её дыхание было тяжёлым — не от усталости, от напряжения.

— Ты знаешь, чего я боюсь на самом деле? — сказала она.

— Чего?

— Не воды. Не улицы. Не людей с их взглядами. Я боюсь, что дойду до канала, сяду на парапет, посмотрю на воду и ничего не почувствую. Что красота не спасёт меня. Что мир останется таким же серым, каким был из окна.

— А если почувствуешь?

— Если почувствую — значит, я жива. Значит, я не зря боролась. Значит, есть смысл выходить из дома, открывать двери, делать шаги.

— Тогда давай проверим.

Я встал. Протянул руку.

Она посмотрела на меня. Потом на канал. Потом снова на меня.

— Ты пойдёшь со мной?

— Всегда.

Она взяла меня за руку. Встала.

Мы пошли.

Десять метров. Восемь. Пять. Три. Один.

Она подошла к парапету. Положила на него руки — правую и культю. Наклонилась вперёд. Посмотрела в воду.

Я стоял за её спиной и молчал.

Вода была тёмной, маслянистой, с рябью от дождя. В ней отражались серые облака, железная лестница, ведущая к воде, и чьё-то забытое весло. Пахло рыбой, тиной и чем-то сладким — может, цветами с набережной, может, свободой.

— Что ты чувствуешь? — спросил я.

Луна молчала.

Я ждал.

Дождь моросил. Где-то кричала чайка. Где-то сигналила машина.

— Страх, — сказала она. — Но не тот, который убивает. Другой. Тот, который говорит: «Ты жива».

— Красиво?

— Очень.

Она повернулась ко мне. Её лицо было мокрым — от дождя или от слёз, я не понял.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Я не знаю, как тебя благодарить.

— Никак. Я не за благодарностью пришёл.

— А зачем?

— Затем, чтобы увидеть, как ты смотришь на воду.

Она улыбнулась. Такой улыбки я у неё ещё не видел — свободной, лёгкой, почти счастливой.

— Давай постоим здесь, — сказала она.

— Сколько?

— Пока дождь не кончится.

Дождь не кончался.

Мы стояли у канала под серым небом, и я думал: вот оно. То, ради чего я проснулся сегодня. То, ради чего я вылез из беседки, пришёл к её дому, сидел на мокром крыльце и пил зелёный чай. Не ради любви. Не ради дружбы. А ради этого момента. Когда человек, который боялся выйти из дома, стоит у воды и смотрит на свои отражение.

Мы простояли час.

Может, два.

Когда дождь наконец закончился, Луна повернулась ко мне.

— Теперь я готова, — сказала она.

— К чему?

— К тому, чтобы идти обратно.

Мы пошли. Рука в руке. По мокрому асфальту, мимо скамейки под платаном, мимо фонаря, мимо её дома. Она не торопилась. Шла медленно, останавливалась, смотрела по сторонам.

— Я запомню этот день, — сказала она.

— Почему?

— Потому что сегодня я впервые увидела город не из окна.

— И каким он тебе показался?

— Маленьким. И большим. Одновременно.

— Как мы с тобой.

— Как мы с тобой.

Она открыла дверь. Шагнула внутрь. Обернулась.

— Завтра я выйду снова.

— Я приду.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Закрыла дверь.

Я стоял на улице, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как дождь скатывается с моих волос на лицо.

Мир был серым, холодным, мокрым.

Но я был счастлив.