Сто процентов

Мрак и тишина – такая, что слышишь ритм своего сердца: глухой, ровный, бесконечный. Бам‑бам, бам‑бам – будто метроном в абсолютной пустоте. Ни эха, ни отзвука, ни малейшего шороха извне. Только этот звук – и больше ничего.

Тёмные очертания стен, похожие на тёмную жидкость желеобразной формы, колыхались едва заметно – будто дышали. Под ногами простиралось нечто, напоминающее спокойное тёмное озеро: гладкая, зеркальная поверхность без единой волны, отражающая лишь саму себя, глухую и бездонную. Над головой нависали кучевые облака, тёмные как смоль, громоздкие, с рваными краями. Они медленно перетекали друг в друга, клубились, меняли очертания, будто живые. В некоторых местах сквозь их плотную толщу пробивалось тусклое свечение – не солнечный свет и не лунный, а какой‑то иной: бледно‑лиловый, мерцающий, как от далёкого пожара за горизонтом. Лучи падали косо, выхватывая фрагменты пространства.

«Это место мне кажется знакомым, как будто я тут уже был», — подумал про себя Нацуки. — «Да, однозначно был!».

Нацуки осторожно ступил вперёд – ступня коснулась поверхности, и та слегка прогнулась, словно упругая плёнка, но не прорвалась, не дала уйти под воду. Он замер, прислушиваясь: ни всплеска, ни шороха – только собственное дыхание да гулкое биение сердца. Школьник поднял голову, следя за игрой света и тени. Где‑то там, за этими непроницаемыми облаками, должно быть что‑то ещё – источник этого свечения, причина всего происходящего. Но здесь и сейчас всё казалось застывшим в вечном: ни ветра, ни звуков, ни времени. Только он.

«Стоп, — пронеслась мысль в его голове. — Это что, снова сон? Как в прошлый раз… Вот почему мне это место показалось знакомым! Но… почему я это запомнил? Обычно все мои сны вылетают из моего сознания сразу же после пробуждения – минуты, и всё. А сейчас я помню детали...».

— Потому что это не сон, НА-ЦУ-КИ... — послышался голос в этой пустоте.

— Кто здесь? — воскликнул школьник.

Его голос пронёсся эхом, заполняя всё пространство – не просто звук, а волна, которая коснулась каждой частицы этого странного мира. Отголоски слов множились, отражались от желеобразных стен, пульсировали в толще тёмного озера под ногами, пронизывали тяжёлые облака над головой. Казалось, само место откликнулось на его голос: свет стал чуть ярче, тени отступили, а воздух наполнился едва уловимой вибрацией, будто гигантский инструмент наконец‑то настроили на верный лад.

— Неужели ты меня не помнишь... какая досада... — вновь прозвучал голос в тишине.

«Так, погодите-ка... этот голос... — подумал Нацуки».

— Десять баллов! Молодец, НА-ЦУ-КИ...

В это же мгновение под ногами забурлила вода, и из неё медленно начала формироваться знакомая фигура. Поверхность тёмного озера вспучилась, пошла кругами, а затем из глубины, словно из вязкой смолы, проступили очертания – сначала плечи, потом голова, руки…

Нацуки затаил дыхание. Фигура обретала чёткость: тёмные синяки под глазами, подбитый глаз, растрёпанные тёмные волосы, кожа вся в порезах и ссадинах. Школьник снова смотрел на «тёмную» версию себя – и не мог отвести взгляд.

— Чего ты так уставился? Никак не можешь привыкнуть? — сказал двойник.

— Как к такому вообще можно привыкнуть?! — резко бросил Нацуки.

— Значит, к Дереку... с его прикольчиками ты привык? А тут...

— Откуда ты...

— Хи-хи-хи! Ещё я знаю об игре, об угрозах, о метке... о поцелуе... о твоих грязных мыслишках насчет Аото...

На последних словах Нацуки замялся и смутился. Он интуитивно посмотрел на своё запястье – но ничего не обнаружил: ни метки, ни надписей, ни процентов. Ни малейшего следа чего‑то необычного. Кожа была такой же, как всегда: светлая, чуть шероховатая.

— Не старайся, твоя метка здесь не работает.

— Что? Почему? Откуда ты вообще всё это знаешь? Кто ты? Это же... Это же сон! Так почему...

— Кто тебе сказал, что всё это – сон? — Двойник выдержал небольшую паузу, его силуэт слегка мерцал в тусклом свете, будто изображение на старом экране. — Как же много хлопот от тебя... Хорошо, я отвечу на три твоих вопроса... на больше тебя не хватит... выбирай с умом!

Нацуки замер, чувствуя, как внутри всё сжалось от смеси тревоги и азарта. Три вопроса. Всего три – а вопросов в голове скопилось сотни. Они толкались, перебивали друг друга: «Где я?», «Кто ты на самом деле?», «Почему именно я?», «Что будет, если я проснусь?», «Как вернуться?»...

«Ладно! Он явно играет в какую‑то непонятную игру, — размышлял Нацуки, приоткрыв глаза и бросив взгляд на двойника. Тот стоял, скрестив руки, с лёгкой насмешкой наблюдая за его метаниями. — Тогда… подыграю ему. Пока не разберусь, что к чему».

— Хорошо, — твёрдо произнёс Нацуки. — Первый вопрос: где я нахожусь?

Двойник слегка склонил голову, словно оценивая вопрос.

— Ты в месте между сном и явью. В пространстве, где мысли обретают форму, а страхи – плоть. Его называют по‑разному: кто‑то – лабиринтом разума, кто‑то – храмом забытых воспоминаний.

— То есть, всё это в моей голове?

— Это твой второй вопрос?

— Нет, это уточнение первого.

— Допустим. Простыми словами – да, это всё проделки твоего подсознания.

Нацуки нахмурился. Ответ был расплывчатым, но в нём чувствовалась доля правды.

— Второй вопрос, — продолжил он. — Почему ты появляешься? Ты – это я? Или что‑то другое?

Тёмный двойник усмехнулся.

— И да, и нет. Я – часть тебя, та, что не боится смотреть в лицо тьме. Та, что знает цену решениям. Я появляюсь, когда ты стоишь на распутье и не можешь сделать шаг.

Нацуки кивнул, обдумывая услышанное. Оставался последний вопрос – самый важный. Он сделал паузу, взвешивая варианты. Можно спросить про выход, про правила этого места… Но что даст наибольшую пользу?

— Третий вопрос, — произнёс он медленно, глядя прямо в глаза двойнику. — Что мне нужно сделать, чтобы получить контроль над этим местом? Чтобы не быть пешкой в игре, а стать тем, кто её ведёт?

Двойник замер на мгновение, затем его улыбка стала шире.

— Ответ прост и сложен одновременно: прими себя целиком. И тёмное, и светлое. Перестань делить мир на «правильное» и «страшное», — голос двойника звучал ровно, но в нём появилась непривычная глубина, почти сочувствие. — Всю свою жизнь ты убегал от всего, что тебе было не подвластно, что ты не мог достигнуть. Ты просто опускал руки и закрывался в себе, думая, что жизнь кончена. Ты отталкивал людей, потому что думал: они тебя тянут на дно, – в то время как тебе просто хотели оказать поддержку.

Нацуки замер, чувствуя, как слова бьют точно в цель. Внутри что‑то дрогнуло – будто треснула старая скорлупа, скрывавшая правду, которую он так долго прятал даже от себя.

— Посмотри на это место, — продолжил двойник, широким жестом обводя пространство вокруг. — Это полное олицетворение твоего внутреннего мира. Сейчас здесь ничего нет – просто сгусток пространства в материи. Пустота, которую ты сам создал, отгородившись от всего. Но она не обязана быть такой.

Он сделал шаг вперёд, и его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь смотрели прямо в душу Нацуки.

— Когда ты перестанешь бежать от собственных теней, они станут твоими союзниками. Тогда это место начнёт подчиняться твоей воле. Ты сможешь менять его, формировать, наполнять тем, что действительно важно. Потому что сейчас оно отражает только твой страх. Твой отказ видеть себя целиком.

«Он прав, — подумал Нацуки с внезапной ясностью. — Я всегда боялся. Боялся ошибиться, показаться слабым, выглядеть нелепо. Из‑за этого я потерял столько возможностей…»

Он вспомнил, как отвернулся от друзей, когда им стало казаться, что он стал слишком замкнутым. Как отказался от рисования, потому что первый набросок вышел кривым. Как не решился подать свою работу  на конкурс фотографии, потому что испугался последнего места.

— Но… как это сделать? — тихо спросил он.

Но рядом уже никого не оказалось – двойник исчез, пока школьник разбирался со своими мыслями. Нацуки резко обернулся, но пространство вокруг было пусто: ни силуэта, ни отблеска, ни даже лёгкого мерцания, которое могло бы намекнуть, что кто‑то здесь только что стоял.

Он сглотнул, чувствуя, как в груди снова поднимается волна растерянности – но на этот раз она не переросла в панику. Вместо этого пришло странное осознание: слова уже сказаны. Они попали в цель, осели внутри, пустили корни. Теперь дело за ним.

Нацуки закрыл глаза. Спустя мгновение он услышал привычное стрекотание цикад за окном – ритмичное, убаюкивающее, такое знакомое. Он приоткрыл глаза: показалась привычная ему обстановка – его комната. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, рисовали на полу светлые полосы. Лёгкий аромат свежезаваренного кофе доносился с кухни внизу – значит, мама уже встала и готовит завтрак.

Школьник посмотрел на часы – 6:30.

— Рано, — подумал он, — однако я сегодня выспался.