Новая жизнь
Они шли молча. Адель - чуть впереди, Ника - за ней, смотрела на её спину, и думала о чем-то бессмысленном. Улица тянулась серыми лентами пятиэтажек, редкие прохожие обходили лужи, и где-то далеко, за заводскими трубами, нехотя просыпался город.
- Слушай, - Адель замедлила шаг, поравнялась с Никой. - А твоя тётя Вера тебе кто?
- Даже не знаю как сказать.
- Говори как есть.
- Она меня просто однажды приютила и покормила. Вот все и поехало. Я уже стала для неё как дочь. А, что?
- Я вчера у неё пиво брала. Перед тем, как ты пришла. Она на меня так посмотрела... будто я её родная дочь, которая влипла в историю. - Адель усмехнулась, но беззлобно. - Сказала: «Держись там, девочка». Странная тётя.
- Она лучшая, - коротко сказала Ника. - Ты бы знала.
Они свернули во дворы, где вместо асфальта - сплошные выбоины и ржавые качели. Общага, в которой жила Адель, оказалась длинной серой девятиэтажкой с облупившейся краской на торце. Возле подъезда стояла компания парней - небритые, в спортивных костюмах, с бычками в зубах. Один из них, коренастый, с бычьей шеей, проводил девушек взглядом и присвистнул.
- Аделька, ты живая? А то мать твоя вчера такой кипиш устроила, мусоров вызывала.
- Проходи мимо, Жека, - не оборачиваясь, бросила Адель.
- Я тебе, между прочим, добра желаю, - крикнул он вдогонку, но лезть не стал.
Ника покосилась на него, запоминая лицо. На всякий случай.
В подъезде пахло кошками, мочой и дешёвым стиральным порошком. Лифт не работал - пришлось топать на седьмой этаж. Адель поднималась быстро, не сбивая дыхания, Ника за ней - привычно, такие лестницы были её школой.
- Седьмая, - выдохнула Адель, останавливаясь перед железной дверью с ободранным замком. - Готова?
- К чему?
- К тому, что мать может быть дома. И не одна.
Ника пожала плечами. Адель достала ключ, повозилась в замочной скважине - дверь со скрипом открылась. Коридор был тёмным, заваленным старыми сапогами и пустыми бутылками. Из комнаты тянуло перегаром и чем-то кислым.
- Мать, - позвала Адель негромко. - Это я.
Тишина. Потом глухой шорох, и на пороге комнаты показалась женщина - худющая, с седыми прядями в чёрных волосах, в халате, застегнутом на одну пуговицу. Она щурилась на свет из коридора и, кажется, не сразу узнала дочь.
- Ты? - голос сиплый, прокуренный. - А это кто с тобой?
- Подруга. Ника. - Адель шагнула вперёд, заслоняя собой. - Я за вещами. На пару дней.
Мать посмотрела на неё мутными глазами, потом перевела взгляд на Нику. Долго разглядывала - с нечитаемым выражением, в котором смешались усталость и какая-то странная благодарность.
- Забирай, - сказала она наконец. - Всё равно тут тебе не место. А ты, - она обратилась к Нике, - присмотри за ней. Она дура. В меня.
- Договорились, - коротко ответила Ника, хотя никто её ни о чём не просил.
Адель скользнула в комнату, вытащила из-под кровати рюкзак и начала быстро кидать в него вещи - джинсы, пару футболок, зарядку, потрёпанную книжку. Мать стояла в дверях, прислонившись к косяку, и молча смотрела.
- Ты это... - начала она, когда Адель уже застёгивала молнию. - Если что, возвращайся. Я не злая.
- Я знаю, мам, - Адель даже не обернулась. - Ты просто больная.
В комнате повисла неловкая тишина. Ника почувствовала себя лишней, но уходить не стала - стояла в коридоре, уперев руки в карманы худи, и ждала.
- Пойдём, - Адель вышла с рюкзаком, прошла мимо матери, даже не попрощалась. Но на пороге остановилась, не поворачивая головы: - Ты бухай меньше.
- Пошла вон, - беззлобно ответила мать, но в голосе дрожала улыбка - или слёзы. В этом районе, как и с чайкой, разницу уже никто не различал.
Дверь захлопнулась. Они спустились на первый этаж, вышли на улицу. Парни у подъезда расступились, провожая их любопытными взглядами, но вслед ничего не кричали - то ли уважали Адель, то ли просто не хотели связываться.
- Ты как? - спросила Ника, когда они отошли подальше.
- Нормально, - Адель перекинула рюкзак на другое плечо. - Я привыкла.
- Привыкнуть к такому нельзя.
- Можно. - Адель подняла на неё свои чёрные глаза. - Ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что тебя никто не ждёт.
Ника не нашлась, что ответить. Просто взяла у неё рюкзак - молча, без объяснений - и понесла сама. Адель не сопротивлялась. Только улыбнулась краешком губ и посмотрела вперёд, на мокрую дорогу, которая вела обратно к их пятиэтажкам.
- Слушай, - сказала Адель через минуту. - А у тёти Веры, случайно, работы не найдётся? Ну, в ларьке. Я не боюсь, и считать умею.
- Спросим, - кивнула Ника. - Она добрая. Может, возьмёт.
Они шли рядом, плечо к плечу, и Ника поймала себя на мысли, что это странное чувство - нести чей-то рюкзак, даже если ты в два раза меньше, идти по серой улице и не хотеть свернуть. Ей вдруг показалось, что эти мокрые панельки, кривые тополя и вечное небо над головой - не такие уж уродливые, когда рядом есть кому сказать «заходи» и «не бойся».
Она закурила на ходу, протянула сигарету Адель. Та взяла, прикурила от тлеющего кончика. Их дымы смешались и улетели в серое небо - две тонкие струйки, почти невидимые, но прочные, как нитка, которая только начала сшивать два одиноких куска жизни в одно полотно.
- Ника, - тихо позвала Адель.
- М?
- Ты правда считаешь, что у меня красивые глаза?
Ника выдохнула дым и не повернулась. Только уголки губ дрогнули.
- Не еби мозги, - сказала она. И добавила уже тише, почти в никуда: - Красивые. Очень.
Адель промолчала. Но её ладонь - та самая, с заживающими ссадинами - на секунду коснулась пальцев Ники, когда они вместе затушили бычки о стену. Случайно или нет - непонятно. Разницы уже никто не различал.