ЧЕТВЕРТЫЙ

Представьте! Вас заперли, оковы сковывали движения, наркотики ослабляли волю, а комната медленно превращалась в коробку, где вы, словно сломанная игрушка, оставались на самом дне. Вас подвергали насилию, во всех его проявлениях. И если бы это достигло взора закона, на вас бы зафиксировали побои, тяжёлые расстройства и сексуальные дисфункции. Но всё это никогда не будет известно, потому что тем, кто втянул вас в это, были не кто иные, как вы сами. Вас бы искалечили при побеге, напугали так сильно, что вы воспользовались ножом. Чувство вины перед своими насильниками каждый раз ранило вас сильнее, чем вы делали то же самое, чтобы защититься.

И вот, когда появилась надежда на спасение в лице когда-то важного и близкого человека, вас снова заперли, не защитили, подвергали принудительным медицинским практикам. Вы каждый день вымещали на этом человеке ярость, но облегчение всё не приходило, дни сливались в один с единой мыслью о повторении побега. Потому что вашу личность стёрли дважды, ваше имя похоронили близкие люди снаружи, а всё, что ожидало физическую оболочку, - пребывание в закрытом учреждении. Ваша жизнь – один долгий кошмар, в котором всё ещё живёт чёртова надежда... Билет в лучшее будущее.

Во время очередного побега вы находите ребёнка и с затуманенным рассудком выводите его из этого места, забывая о наличии маячка в вашей руке, а при попытке вырезать его живьём вас усыпляет капсула, которую вы сами разрушили. Вы просыпаетесь, вы не заперты, но видите тех, кто издевался над вами, вы видите, как их искалечил человек, ради которого всё задумывалось. И с ним вы тоже видитесь... Он говорит ужасные слова, которые делают вам больно. Он пугает вас настолько, что вы боитесь за жизни его же людей. А после того, как вы выпросили у него ничего не делать... Он подвергает вас насилию снова, но в счёт тех, кому вы и хотели помочь, и называет это уроком...

Представили? А Такемичи даже представлять этого не нужно. Его личность искажена страхом, злостью и отчаяньем. А его единственный выход всё ещё снаружи. Тот, что внутри, слишком сломлен. Майки так изменился... А хуже всего... Он сам ослаб и потерял жажду жить дальше. Единственное, за что он как человек хватался, было эфемерно, как видение в пустыне, точно мираж. Такемичи больше не считал дни, как это было тайно подле Хитто. Он не смотрел на часы в своей новой камере. Он не искал у кого-то защиты или понимания. Всё, во что он когда-то верил, таяло, и ему оставалось дышать только потому, что в его руках всё ещё был шанс. Способность к перемещению во времени.

Он не чувствовал пола под ногами. Только холод, идущий от плитки, и холод, идущий изнутри, - тот, что поселился там после всего. После рук, после игл, после того, как его собственное тело перестало ему принадлежать. Такемичи смотрел в полумрак гостиной, и пальцы его всё ещё помнили, как сжимали нож, как рвали плоть – не чужую, свою, потому что чужой уже не осталось. Всё вокруг стало личным. Его мир стал терять краски ещё раньше, а теперь окончательно посерел. Отовсюду пахло гнилью, от него самого исходил аромат разложившейся плоти, которая вот-вот будет отслаиваться и отпадать кусками.

Такемичи мучила жажда. И он не смог её утолить. Стакан выпал сам. Он даже не вздрогнул, когда сок разлился по светлому полу, растёкся тёмной лужей, похожей на ту, что осталась там, в коридоре, где он видел их лица, искалеченные тем, ради кого он когда-то готов был умереть. Майки. Нет же... Он пощадил этих людей, так почему в голове месиво? Манджиро... Теперь это имя звучало как приговор. Мичи стоял и смотрел в темноту другой комнаты, а из неё на него смотрел человек. Мёртвый. Окровавленный. Улыбающийся. Его белые пряди походили на первый снег, а глаза тусклые, но точно фиолетовые. И его уже не спутать.

- Изана? – голос сел, сорвался на шёпот, но мертвец не ответил. Только махнул рукой в сторону двери. Там. Выход. Там, где воздух ещё не пропах железом и страхом. Такемичи рванул туда, босой, по осколкам стекла, не чувствуя боли – потому что внутри её было слишком много, чтобы добавить ещё. – Подожди меня здесь. – Бросил Ханагаки через плечо.

Дверь поддалась его скромным уговорам. И Таке смог оставить трупный запах позади, выйдя за пределы, как ему казалось, доступной свободы. Он не мог знать, восстановили ли ампулу со снотворным, не мог изъять передатчик, поэтому принял решение ничего не делать. Сейчас он почувствовал небольшую панику в настолько открытом пространстве. А потом он услышал плач. Знакомый. Детский. Тот, что пробивал даже эту пелену отчаяния, в которую он закутался, чтобы не сойти с ума окончательно. Ханагаки направился исследовать местность, чтобы удостовериться в источнике звука.

- Андзу? – он опустился на колени, не замечая, как осколки впиваются в кожу. Он так и не позаботился о своих ногах, словно им предрешено вечно страдать. - Почему ты здесь? Кто-то тебя обидел? - Мичи как мог звучал нежно и спокойно, без постоянной дрожи, желая хотя бы перед ребёнком не выглядеть слабаком.

Мальчик поднял на него глаза - золотистые, чистые, не тронутые той грязью, что пропитала всё это место. И Такемичи вдруг остро осознал, насколько же страшным должно выглядеть его собственное лицо сейчас: серое, измождённое, с кругами под глазами, которые не проходят даже после доз, которые Какучо вколачивал в него, чтобы «успокоить». Андзу перестал всхлипывать и уставился на него с той детской серьёзностью, от которой хотелось плакать самому. Да уж, его характер всё больше напоминал Такемичи девушку, похожую на фею, до того, как её тело охладело в руках старшего брата...

- Ты же Такемичи? - безошибочно назвал его имя ребёнок, но скорее в вопросительной форме, и в этом вопросе было столько доверия, что у него сжалось горло. - Мне было страшно, когда ты делал себе больно в прошлый раз. Хорошо, что нас нашёл Майки.

Майки. Это имя ударило наотмашь. Такемичи стиснул зубы, чтобы не зашипеть от внутренней боли, которая не имела ни ран, ни шрамов, но жгла так, будто его живьём резали. Для Андзу Сано представлялся спасителем для Мичи и самого мальчика. Потому что вытащил из настоящей выгребной ямы и спас незнакомца, что уволок ребёнка на склад. Но для Ханагаки так не было никогда, с тех пор как он пожал ему руку на крыше здания, пытаясь спасти от падения. Вспомнилась боль, пронизывающая тело в момент, когда брюнет терял много крови, но сейчас даже целым он чувствовал себя в разы хуже. Как раз по вине того же Майки.

- Прости, Андзу, - выдохнул Такемичи, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я не хотел тебя пугать. Просто... в моей руке было что-то, что могло мне навредить.

Он соврал. Не про нож - про то, что хотел жить. Ребёнок надул губы, надул щёки - не поверил, но не стал спорить. Только потянул руки вверх, требуя, чтобы его взяли. И Такемичи поддался. Поднял это маленькое тёплое тело, прижал к себе, чувствуя, как дрожь в пальцах утихает хотя бы на мгновение. Он нёс Андзу в гостиную - там, к удивлению, не было ни тени Изаны, ни кровавых разводов на стенах. Только тишина и свет лампы. Только его раненые ступни и кровавые следы до дивана. И та разлитая лужа сока, гранатового, с немного терпким послевкусием. Малыш пах молоком и мылом, когда Такемичи сел рядом.

- Мне скучно, - сказал мальчик, уютно устроившись у него на руках. Не захотел отлипать от взрослого. - Расскажи историю. Я хочу послушать голос Такемичи. - Голос. Свой собственный голос, который он почти не узнавал. Хриплый, сломанный, но всё ещё способный говорить. Дети часто говорят о себе в третьем лице или коверкают некоторые слова и имена. Андзу говорил чётко, словно его ругали бы за плохое произношение по-японски. А ведь кто-то заботился о ребёнке раньше.

- Ты скучаешь по маме? - спросил Мичи, поглаживая золотистые волосы. Андзу только фыркнул.

- Мама только кричала на меня. - Такемичи закрыл глаза на секунду. Карэн не заслуживала этого ребёнка - но кто вообще заслуживает кого-то в этом мире? Какой бы она ни была, она родила на свет человека. Как Акари подарила жизнь Мичи. - Такемичи, ты и Майки добрее мамы... Так ты расскажешь мне сказку? - Этот малыш тоже знал, как манипулировать. И умело использовал это, немного напоминая Манджиро.

- Да. Я расскажу тебе историю, - усмехнулся Мичи, чувствуя, как слова собираются где-то глубоко внутри, как осколки, которые он пытается склеить. - О королевстве героя и глупом Хиро.

Он начал говорить медленно и как-то иначе. Мама и самому Таке не много рассказала сказок. Но что мешало поведать свою? О медведе, который обманом заманил пятерых друзей. О трусливом мальчике, который сбежал, оставив всех. О том, как его жизнь стала пустой и бесполезной. О принцессе, которую он предал. О том, как поздно меняться - и о том, что даже поздно - не значит никогда. И так путешественник шёл вперёд, прогибался под сильными, искал пути отступления. А потом встретил героя, который спас трусишку и его друзей. Про приключения, что ждали их на пути с героем в его королевство.

Андзу слушал, приоткрыв рот, и Такемичи вдруг понял, что эту историю он рассказывает не ребёнку. Он рассказывает её себе. Себе, который до сих пор стоит на пороге, боясь войти наружу, потому что это слишком часто заканчивалось болью и унижениями. Себе, который ненавидит Майки, ненавидит Санзу, ненавидит Хайтани, и даже Какучо — и себя за то, что добровольно пошёл на это. За то, что хотел спасти. За то, что не смог. Мёртвые будут сниться ему до конца, пока живые не оставляют и одного светлого участка в душе Ханагаки. Ни одного своего незапятнанного образа... Даже Коко.

- А Хиро... он перестал быть трусливым? - спросил Андзу, когда Мичи замолчал. Такемичи посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.

- Он попытался, - тихо ответил бывший полицейский. - Когда он встретил героя, который спас его. И они подружились. Он очень старался стать сильным, как этот герой. Но... Не заметил, как горько было плакать герою в одиночестве. Хиро всё ещё трусливый плакса, даже если он прикрывает кого-то своей грудью, это всегда потому, что ему очень страшно. Страшно кого-то потерять...

Он не сказал, что герой потом превратился в чудовище. Что дружба стала пыткой. Что единственный выход - снаружи, а тот, кто внутри, слишком сломлен, чтобы искать его. Он просто погладил Андзу по голове и заставил себя улыбнуться. Потому что ребёнок не должен видеть, как взрослый разваливается на части. Даже если эти части уже не собрать. И тем более, когда его ломали такие заботливые руки брата Курокавы. Блаженное неведение? Что хуже было для Такемичи: повстречать тогда Майки? Или никогда его не увидеть? Больше, кроме него, некому отвечать на все эти глупые вопросы.

Ещё какое-то время Мичи убаюкивал Курокаву Андзу своими нехитрыми пересказами. Голос его звучал ровно, монотонно, как заезженная пластинка - он сам не слышал, что говорит, просто позволил словам течь, чтобы не оставаться наедине с тишиной. И в кои-то веки малыш правда уморился и расслабился во сне: дыхание выровнялось, пальчики разжались, и он доверчиво прильнул к груди Такемичи, как к единственному тёплому месту в этом ледяном доме. Приятно, когда к тебе проявляют такое доверие, вверяя свой сон. Присутствие мальчика... Успокаивало Такемичи.

Только теперь он почувствовал боль. Ноги горели огнём - резким, пульсирующим, напоминающим о том, как он босиком шагнул в осколки разбитого стакана. Липкий сок дразнил ранки, смешиваясь с кровью, и каждое движение отдавалось тупой вибрацией в икрах. Но будить ребёнка он не решился. Андзу так редко спал спокойно - Мичи видел это по теням под его глазами, слишком глубоким для пятилетнего мальчика. Он просто сидел неподвижно, стараясь не дышать, и смотрел в одну точку на стене, пока боль не стала фоновым шумом. Он не знал, что всё это время в комнате был кто-то кроме него и Андзу.

- Мне понравилась та сказка про холодного принца.

Такемичи дёрнулся - лишь чудом не колыхнув спокойствие ребёнка. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, потому что голос был до боли знакомым. Он поднял глаза. Майки стоял в проёме, опершись плечом о косяк, и выглядел абсолютно спокойным. Слишком спокойным. Как будто не было ни искалеченных тел, ни криков, ни того, как он смотрел на Мичи сверху вниз, пока тот вымаливал пощаду для его же людей. Сано даже не приближался - держался на расстоянии, двигался плавно, как хищник, который не торопится набрасываться. Ему и не нужно, если захочет, добродушный полицейский всегда будет в его власти, пока у него есть оружие, направленное на человека.

- Ты совместил сказку о Снежной королеве и историю Изаны? - продолжил Майки, и в голосе его послышалась почти искренняя заинтересованность. - Это трогательно... И символично. Пули заменил на осколки от морозного зеркала... Смерть на превращение в стеклянную фигуру. А кто же Кай? Какучо?

Такемичи замер. Настороженность, с которой он сжимался каждый раз при виде Манджиро, на мгновение ослабла - слишком неожиданным был этот разговор. Слишком нормальным. Словно они всё ещё могли говорить о глупостях и их трактовках, а не о том, что Майки превратил его жизнь в руины. О том, что бросил, вынудил переживать ужасы, предал... Такемичи слишком устал об этом думать, словно не хватало того, что подступали мигрени и сон всё никак не шёл. Он бы с радостью занял место маленького Курокавы, если бы мог. А иногда он думал о Курокаве старшем в том же ключе.

- Ты угадал, - прошептал Мичи, и голос его сорвался, потому что внутри всё сжалось от предчувствия.

Майки накрыл их с Андзу тенью чуть позже, когда шатен перестал ждать этого. Он не испугался - просто напрягся, когда Сано бесшумно приблизился и подхватил тельце мальчика с его рук. Движения Манджиро были плавнее воды, почти невесомыми. В голубых глазах отразилось то, как он нёс брата в комнату - осторожно, бережно, как самую драгоценную вещь в мире. Майки держал ребёнка на руках и выглядел почти так же нормально, как Таке минутами ранее, рассказывая не такие уж и выдуманные истории, в которых было больше иронии, чем смысла. И так Сано унёс малыша.

А значит, Мичи снова остался один. Он отвернулся, чтобы не видеть, как бывший глава исчезает за дверью, и замер. Потому что в углу гостиной стояла она. Светловолосая девушка. Босая, в простом платье, смотрела на Ханагаки с укором - тем самым, который он помнил так хорошо. А затем она отстранилась. Шаг назад. Ещё один. Будто не хотела находиться с ним в одной комнате. Ему стало больно терять эту связь, и Такемичи встал, желая поймать ту за руку. Но ничего бы не вышло. Он просто остался смотреть, как она убегает от него этими медленными, но бесповоротными шагами.

- Эмма, - выдохнул Мичи, протягивая руку. - Не уходи... - Его пальцы встретили пустоту. В груди стало больно покалывать.

- Такемичи, - голос из-за спины прозвучал ровно, без насмешки. - Как давно у тебя галлюцинации? - Даже с заботой, не прикрытой ничем иным. Чему так сильно хотелось доверять.

И всё же Мичи подскочил, разворачиваясь, и наткнулся на бездонные чёрные глаза Майки. Сано стоял в двух шагах - слишком близко, но не касаясь. На лице его не было ни тени издевательства. Только спокойное, ледяное любопытство. Да уж... Сано был прав... У Такемичи галлюцинации. Ему стало хуже, и подобное уже нельзя скрыть, всё стало очевидным. Он буквально умоляет призрака остаться. Просит Изану подождать его, когда уходит. Не то чтобы парень не понимал, что они ему мерещатся. Но... Есть много «но», которые не дают ему толком удостовериться в том, что они точно нереальные.

- Нужно попросить Коко или Какучо достать тебе таблетки, - сказал Майки, наклоняя голову. - Точно. Он давал их тебе, верно? Пока ты сидел взаперти?

Это слово - «взаперти» - ударило Мичи под дых. Как смел Сано говорить об этом так легко, словно не переломал ему крылья в полёте? Словно не было пыток и страха. Он не сдержался. Кулак врезался в скулу Майки с такой силой, что Манджиро качнулся назад, но не упал. Только приложил ладонь к щеке и медленно провёл по ней, словно проверяя, цела ли кожа. Мичи дышал загнанно, как зверь в тяжёлой гонке, пытаясь не стать добычей. Вот только он всегда ею был и остаётся по сей день. Словно позорное клеймо, и даже смешно, что это наименование носили другие куклы Харучие, а они с Лирикой играли смерть.

- Он пичкал меня всеми этими таблетками! - выкрикнул Такемичи, и голос его сорвался на хрип. - Терпел мои выходки и пытался проявлять заботу, а теперь даже в глаза не посмотрит по твоей вине! Почему ты это сделал, Майки?! - Такемичи хотел бы что-то в него бросить, даже поёрзал ладонью по пространству. - Почему ты делаешь это с нами?! - Майки не дрогнул. Его глаза остались пустыми, как будто стеклянные мутные шарики.

- Да потому что твоё присутствие разваливает строгую дисциплину и их безоговорочное подчинение, - ответил он, и в голосе его не было оправдания - только факт. - А знаешь, когда я решил всех их наказать? Когда второй раз тебя увидел. Они поглощены собственной выгодой, они прошляпили тебя. Но при этом контактировали с тобой довольно близко. Это ли не верх их тупости? У троих из них был один фокус, Такемичи Ханагаки. Они оберегали тебя по моему приказу. Они ставили подле тебя своих людей. Или искали тех, кто смог тебе навредить. Но ни один не понял, что полиция что-то замыслила. И ни один, обнаружив тебя, не доложил мне.

- Это... - Такемичи сглотнул. Руки его дрожали. - Тогда и остальные тоже попадут под твои санкции? - спросил он, и голос его прозвучал тихо, почти умоляюще. - Прикажешь им терпеть боль и мучения? Дашь им дотерзать мою душу и тело?

Он не знал, за что цепляется. За надежду? За иллюзию, что в Майки ещё осталось что-то человеческое? Что человеческого в идоле Бонтена. Токио Манджи Кай, Непобедимый Майки, их глава, Безголовый ангел... Прямой наследник первого поколения Чёрного дракона, противник Поднебесья. Он носил сотни имён, прятался за ними, как за ширмой. Искажал эмоции, чтобы казаться сильнее, беззаботнее... Лучше себя самого. Он тот, кто взвалил на себя всю эту ношу. Такемичи правда теперь отступил на шаг назад, в прямом и переносном смысле. Он ощущал, как на него давят.

- Майки, я ненавижу то, кем я стал, - выдохнул Мичи, и слёзы подступили к глазам, но он не дал им пролиться. - Я ненавижу каждую черту своего лица, каждую морщинку кожи. Я терпеть не могу цвет своих глаз, форму губ... И всё с того дня... Но хуже того... Почему? - голос его сорвался. - Почему ты не оставил меня? Когда я упал...

Такемичи упал, да, прямо упал на диван, больше не способный стоять прямо. Он склонился и уронил в ладони лицо. Вспоминал тот день, и это всё ещё ранило. Прикосновения, голоса, жесты, комментарии и действия. Он так много раз переживал это. Но у него ведь был выход: оставь его Майки, возможно, Таке переместился бы прочь или обрёл покой. Майки сел рядом. Не коснулся, опустился рядом - на корточки, чтобы быть на одном уровне с Мичи, который так и не поднял на него глаз, привалившись к стене. Он явно не планировал утешать, а если бы стал... Ответ прозвучал отстранённо, почти безжизненно.

- Потому что ты хотел жить. - Таке всё же посмотрел на собеседника с сомнением. - Ты спрыгнул, потому что у тебя была способность? Думал, вернёшься в прошлое? - Такемичи кивнул. Единственное движение, на которое он был способен. - И я о том же подумал... - Сано перевёл взгляд куда-то в сторону, на стену. - Ты сильнее нас всех, ты просто выбрал путь в прошлое. И... Я правда хотел тебе его передать... Я так долго сжимал твою руку... Но ничего не случилось... Сколько бы я ни ждал, я не почувствовал перемен... Я должен был чувствовать, но я не чувствовал... И тогда я осознал со временем... Твоя способность, она больше не будет работать.

- Это только твоя догадка, - перебил Мичи, но голос его дрогнул. Что, если нет? Как много случаев, когда он давил на Наото и держал его руку, но ничего у них не выходило. И даже при встрече с Майки тот не смог отправить героя в прошлое.

- От этого это не перестаёт быть реальным, в отличие от твоих видений. - Майки снова уколол в самую болезненную точку. - Она прекратила своё существование, а твоя жизнь висела на волоске. Так что действовать пришлось быстро. И я не смог бы помочь тебе, потому что верил, что должен всех спасти... От себя. - Майки не обратил внимания на слова друга. Да, он проигнорировал их полностью, он его просто не слушал или делал вид, настаивая на своей версии.

- Не уходи от темы далеко. Ты спас меня, потому что поверил, что после случившегося я хочу жить? - Такемичи почти доходил до пика своей злости. О боже, кто на самом деле в здравом уме хочет продолжить борьбу после подобного? Мичи не в счёт, он был болен ещё до того случая. Все нормальные люди просто оставили Манджиро в покое, как следовало бы и Ханагаки, по их просьбам. Дважды, а то и трижды.

- Я имел на это надежду, - ответил Майки, и впервые в голосе его мелькнуло что-то похожее на усталость. - И я был рад, когда со своей странной мотивацией ты так упрямо возвращался и проходил тот тест на службу. Это значило, что ты определённо двигался вперёд. Пусть и по странным обстоятельствам, но ты делал попытки жить. Если бы у тебя это отняли, ты мог бы...

- Ты играл со мной... - выдохнул Такемичи, сжимая свою кисть до белизны костяшек. - Ты играл в покровителя для нас всех. Топтал нашу гордость, сжигал мосты, стоял за успехами и моими поражениями! Весело было наблюдать, как мы карабкаемся наверх и считаем, что достигнутое было в наших силах или... Что недостаточно хороши. Я провалился много раз, прежде чем смог найти выход... Выход, который ты подкинул мне, как псу кость.

- Да, ведь я не мог стоять с тобой рядом. Мне важно было казаться причастным. - Майки поднял на него взгляд - и в нём не было ни капли раскаяния.

- Не буди во мне совесть, её давно уже нет, - сказал он ровно и как-то даже отстранённо. - Я приказал им тебя использовать, только чтобы преподать всем своевременный урок. Они инструменты. В Бонтене даже я просто рычаг. И ты не станешь исключением. Они стёрли твоё имя. Если вернёшься - просто доставишь своему Наото много проблем. Оставайся со мной. Тут есть Андзу, вы не плохо поладили. Никто больше не тронет тебя, если ты не станешь снова доводить меня. Ран и Риндо поняли ошибку. Коко и Какучо тоже. Я обещаю не втягивать в это Такеоми и Канджи, чтобы не устраивать круги на воде. А ты... - Майки выдохнул. - Да, как я и сказал, просто будь рядом. С тобой тише, чем обычно, а меня уже заебали эти голоса.

Последняя фраза напрягла Такемичи слишком сильно. Он мгновенно отстранился, вжался спиной в стену, потому что в голосе Майки прозвучало что-то совсем иное - не угроза, а... усталость. И пустота. Если оценить всё, что он делал раньше - немотивированно принуждал к подчинению, ломая границы. Но на деле он объяснил это как обратное, выстраивание более чётких линий. Что это? Отсутствие логики, двойственность или холодный расчёт? Не плевать ли... Такемичи слишком долго давал Сано оправдания, пытался понять и защитить от собственного недоверия в голове. Но он сам его предал, не оставив путей к отступлению.

- Да, мы с тобой становимся одним целым, - Майки смотрел в одну сторону какое-то время. Мимо Такемичи. В пустоту. А потом улыбнулся - той же пустой, механической улыбкой, которая не касалась глаз, и встал. - Я не буду тебе надоедать. И прости, что не подарил тебе пальцы Риндо и Рана, - сказал он так, словно речь шла о пропущенном подарке на день рождения. - Я опрометчиво заставил их съесть всё. В следующий раз я исправлюсь.

Майки наклонился. Такемичи не успел дёрнуться - тёплый поцелуй опустился на его лоб. Короткий. Почти невесомый. Так он словно клеймил его, и это ощущалось хуже, чем то, что сделал Санзу. Сано развернулся, вышел из комнаты, оставив после себя тишину и запах холодной стали. Такемичи перестал выглядеть как каменное изваяние только тогда, когда шаги затихли. Страх. Его опоясал животный ужас - тот, что идёт не от угроз, а от понимания. Майки не врал. Майки действительно не чувствовал вины. Манджиро считал, что всё это - просто урок. Будто бы он строгий наставник, а Бонтен - его провинившиеся студенты.

Что пальцы Рана и Риндо - не наказание, а промах. А то, что он приказал сделать Коко и Какучо, - попытка наглядной демонстрации власти. Что голоса в его голове - единственная причина, по которой Такемичи всё ещё дышит. Хотя на самом деле это скорее причина, почему Таке хотел бы умереть. Мичи обхватил себя руками, сжался в комок на опустевшем диване в одинокой зале и впервые за долгое время позволил слезам течь. Ему было страшно. Страшно привыкнуть к такому Майки и принять его перемены как неизбежное. Он думал, что скоро ему повезёт, но до везения ещё довольно далеко.

⌛ ⌛ ⌛

САНЗУ

Я вытер руки после того, как вышел из участка. Не оглядываясь, пошёл прямо к общественной будке, куда приемлемо было бы ходить только бездомным, хотя тут на удивление было чисто. Ладони липкие – то ли от пота, то ли от крови, то ли от того, что я сжимал их слишком сильно, пытаясь не дрожать. Это не чувство страха, не боль и не осознание содеянного, уж точно. Что тогда? Мысли путались, ломка от непринятого вовремя лекарства выкашивала всякие разумные идеи, оставляя только инстинкты. Звериные. Голодные. Такова была суть наркотиков, которые заменяли обычные вещи вроде чашки кофе по утрам.

Стоило засадить лезвие ножа поглубже детективу. А лучше в горло – чтобы дыра в его теле фонтанировала кровью, а я мог бы вручную оторвать парочку артерий. Наото Тачибана смотрел на меня так, будто видел насквозь. И это выводило из себя. Будучи похож на тот взгляд, что я видел у Такемичи. Их что, штампуют в этом чёртовом отделе? Исходя из слов Акеры, они готовятся к сезонному собранию. Но этот коп понял то, чего не понял Исида, его прямой начальник и наставник, но всё это, видимо, в прошлом. Главное, Тачибана понял, что я предатель. Официально и бесповоротно.

Вот только я уже им был, когда тронул Ханагаки, а не поехал к Майки с отчётом. Одна тупая шлюха рушит все планы. И мосты горят тоже по его вине. По вине этого плаксы, который умудряется влиять на всех, даже не прикасаясь. Но... не хочется убивать. Правда. В голове мысли путаются, и я уже как неделю собираюсь вернуться в Бонтен. Майки... Какучо писал, что он вернётся. Совсем скоро. А если сверить со временем... «Совсем скоро» - это уже сейчас. Или даже несколько дней тому назад. Я знаю его хорошо, так что Сано не захотел бы медлить с дорогой обратно. Меня не волновала причина его отъезда, так что я не спрашивал и вырубил единственное средство связи с Какучо.

Чем же я занят? Хитто отправил меня расправляться с притонами, которые пытались перетянуть одеяло, конкурируя с крупными гегемонами вроде Бонтен и нескольких групп на севере. Их стоило устранить легальными и полулегальными методами. А это значит – много дней переговоров с полицией, попытки строить ловушку и соответствие их требованиям. Мне приходилось давать им средства вне прямого потока, устранять несогласных и так же... пытаться минимизировать количество жертв. Чего такие, как мы, обычно не делают. Преступники, которые приравниваются к террористам, а на деле пекутся об общественном мнении насчёт правоохранительных органов. Нонсенс.

Но именно это стало удачным прикрытием, чтобы слить следующие точки пребывания Бонтен. Когда меня послали донимать собачек власти, расчёт был на долг Акиры и его чувство вины, но я и думать не хотел, что захочу втянуть одну из пешек в дело. Наото Тачибана умнее многих. И смелее. И даже отчаяннее. Так что он сможет вытащить этого грёбаного Ханагаки наружу. И тогда этот плакса, как обычно, запустит череду событий, меняя прошлое и настоящее. Я понимал, что, если бы он мог, уже бы это сделал, но надежда лучше, чем абсолютно ничего. Одному человеку уже удавалось изменить судьбу Майки, почему же второй раз это бы не сработало?

Когда солнечный свет падает мне на глаза, я думаю о них с Шиничиро. Я не знаю, как это работает. Но я видел, как Майки смотрит в пустоту и видит там то, чего нет. Видел, как Ханагаки делал то же самое, но глядя на Сано. Когда Майки стал носить перчатки, когда Такемичи начал активно набирать обороты в своей затее столкнуться с Манджиро, я понял, что он делает это специально. Я предположил, что рукопожатие служит триггером способности. А потом из активного предположения это подтвердилось и стало фактом, когда Майки просто сказал об этом. Так что, может, он правда может всё переписать. Может, тогда я не буду тем, кем стал.

После приёма наркотиков я многое не помнил. И то, как убил одного надоедливого типа, - тоже. Очнулся после уже совершённого, слегка ужаснувшись. Расчленённое тело кубарем скатилось по ступенькам... И голодные собаки, трущем озверев, ринулись терзать остатки. Они рвали его, и я от этого приходил в экстаз. Кровь, мясо, хруст костей – это было красиво. Но потом мозг сравнивал это с телесным удовольствием и подкидывал образы Ханагаки. Того, как его ел кто-то кроме меня. Это злило. Это я захотел его увидеть. Снова. Это благодаря мне все остальные поняли, что он никакой не Четвёртый и не херов Коити. Желание увидеться росло, а дела закончились.

Я пошёл в отель, чтобы смыть кровь. Купил билет на метро, и в час, когда вагон был наиболее пустой, люди шарахались от преступника в стороны. Я смотрел на их испуганные лица и улыбался. Они правы – я чудовище. Но я чудовище и по их вине в том числе. Такие люди не думают, какой процент несчастных на самом деле становятся агрессорами. Как те жертвы после многих лет буллинга берутся за ружьё и отстреливают по живым мишеням. Я не жертва подобного, но я тот, чьё воспитание похерили ещё в начале, тот, кто убил сестру... Тот, кто от злости обрёк Ханагаки на изнасилование. Да уж... Если бы только в моей голове не было мысли о том, что Майки его хочет... Всё бы ограничилось совсем не этим.

А уже в штаб-квартире меня ждали новости. Новости о том, что Майки знал о Такемичи изначально. Какучо говорил довольно сбивчиво, пару слов я даже не смог разобрать. Но что хуже... Я почувствовал фальшь. Хитто что-то недоговаривал, скрывал или искажал. Я мог немного позлорадствовать, когда понял, что Хайтани перестали быть такими горделивыми. Но насмешка перетекла в осознание. Я только усмехнулся повторно. Какой капкан всё же приготовил мне Мичи. Какой же ловкий этот маленький трус. Майки встретил меня в тихой отдалённой комнате, сидя на чём-то высоком.

- Долго же тебя пришлось ждать, Санзу, - голос Майки раздался из полумрака. - Какучо сказал, ты был на важном задании. Как успехи?

Меня не обманул его тон. Потому что я всегда знал, когда спокойствие Манджиро наигранно, а когда реально. Сейчас он был в бешенстве. Я видел это по тому, как он стоял – слишком неподвижно, слишком ровно дышал. Но я не поэтому встал на колени. Я опустился по совсем другой причине, склонился перед Сано, как это было всегда. Он был моим единственным смыслом. Он – тот, кто воскрес для меня. Майки – и бог, и дьявол. Я поклонялся ему с тех пор, как он вытащил меня из той ямы, где я гнил заживо без него. Я не то что простил, я был готов оставаться всегда и во всём виновным, чтобы этот человек дышал и смотрел на меня прямо сейчас.

- Всё прошло успешно, босс, - сказал я, не поднимая головы. – Мы ликвидировали три банды, восемь точек сбыта и заручились поддержкой офицеров с некоторых префектур. Это больше, чем удачно.

Я служил ему как собака. Я и был собакой для Майки – послушной и на коротком поводке, часто не стоящей внимания. Но в этот раз ласковый пёс укусил хозяина. Что же вынудило меня тогда пойти против осознанного решения? Не чей-то злой умысел, не отсутствие власти, не провокация... Я просто долго о нём думал. Просто он раздражал меня и волновал. Стал моим наваждением на долгие годы, которое я делил с Майки и проявлял в жертвоприношениях. Он был не жертвой, а моей погибелью, причиной моей будущей смерти. В молодости под наркотой я ничем не руководствовался, разве чтобы выглядело символично и пафосно. Чтобы теперь судьба посмеялась надо мной во всё горло.

- Хорошая работа. - Манджиро вышел из тени. Я даже не успел среагировать - его нога врезалась мне в лицо, и я отлетел назад, чувствуя, как из носа хлынула кровь. Прищурился от боли, но не закричал. Я не имел права кричать. Я тот, кто не человек, не обладаю волей и не должен искать способа её заглушить. Да, я тот, кто всё ещё смотрел в пол, на капающую на пол кровь, не желая даже вытереть её. - Ты знаешь причину, почему я на тебя зол? - спросил Манджиро, пронзая меня внимательным взглядом чёрных бездонных глаз.

- Какучо сказал мне её, когда я пришёл к нему с отчётом, - ответил я, всё же вытирая кровь тыльной стороной ладони. Потому что говорил теперь невнятно, и это могло бы вызвать совершенно обоснованное раздражение у моего короля. Майки кивнул. Он предполагал, что я быстро смекну.

- Почему не скрылся? – Вопрос ударил точечно, но Харучие даже бровью не повёл, давая понять, что не намерен был скрываться от Майки. – Ты же знаешь наказание за предательство, которое совершил. Или, может, хочешь сказать что-то в оправдание? - Я покачал головой и наконец поднял лицо к свету. Шрамы выделялись на коже, делая меня тем, кем я стал – уродливым, сломанным, преданным до гроба. Он сам сделал это тогда своими маленькими ручками, явив мне цену за жизнь. И тогда я принял её и то, что моя личность впредь будет центрироваться на Сано Манджиро.

- Я пришёл получать наказание, - сказал я ровно. – Потому что знаю, какая цена и что совершил. Ты уже давал мне понять мою ошибку, но я повторил и подверг организацию надлому. Я спровоцировал Хайтани участвовать в удержании и надругательствах над Такемичи. Я тот, кто скрывал это от Бонтена и тебя. Я так же позволил Какучо перенять это, и в его попытке промолчать я тоже виноват. У меня были свои планы на его действия.

- И какие же это планы? – спросил Майки, наклоняя голову. Я даже не задумался.

- Я хотел обладать Ханагаки как можно дольше.

Вот и вся пресловутая мотивация, которая была у психа, совершавшего ритуальные оргии и убийства. Он просто хотел быть с ним рядом и делать всё то, что уже начал. И этот человек – никто иной, как я сам. Я каждый день был с Майки, и я тот, кто смотрел на него намного дольше. И я будто всегда слышал его мысли. Такемичи – мой, я должен обладать Ханагаки, он единственное, что у меня осталось. Майки смотрел на меня несколько секунд. А потом улыбнулся. Та улыбка была тёплой – и от этого становилось ещё страшнее. Но я только продолжал наблюдать и старался не двигаться.

- Я понимаю, - кивнул он. – Мичи всё такой же прелестный. Он очарователен, но... Ты же знаешь, что он мой, Харучие. Ты сам навлёк на себя мой гнев. – Да, это я облажался, никто не может намекнуть на обратное. Хотя здравомыслие в любом случае пресекло бы всё раньше, если б оно у них было. Майки умолк, и в тишине я услышал, как бьётся моё сердце. – Сними верх, - приказал он. – Я хочу посмотреть на рану, которую тебе нанёс Такемичи. Проходи.

Он увлёк меня в комнату с белым светом. Стерильный, режущий глаза. Кушетка, устеленная полиэтиленом, тесная комната. На столе – инструменты. Скальпели, зажимы, иглы. Настоящий набор хирурга, кроме белых халатов и целой команды из медсестёр и оперирующего... Или он был? Я понял. Понял, что он на самом деле хотел сделать. И смирился с этим. Возможно, я слишком быстро принял это, а может, я был готов ещё раньше, никто никогда не узнает, что на долю секунды я всё же усомнился. Особенно об этом не должен узнать Манджиро. Ведь ему не нужен непослушный пёс, а он мне... жизненно необходим.

Сняв одежду, я лёг на холодную поверхность. Полиэтилен противно шуршал под моей спиной. Майки наклонился, надел перчатки – белые, хирургические – и провёл пальцами по моей коже. Он смотрел на рану словно заворожённый, а я вспоминал, как именно получил её. Он прощупал заживший след, небольшую колотую рану, что была зашита медиками. Там, где Мичи вонзил в меня нож. Там, в коридоре, на сломанной ноге он убегал и был пойман Какучо. Я мучился от боли пару дней, а потом уединился с Ханагаки, чтобы рана открылась снова, пачкая нас и простыни. Манджиро не стоит об этом знать.

Майки взял со стола скальпель. Лезвие блеснуло под светом лампы. И вот, момент... тишина, он наклоняется надо мной, смотрит чёрными глубокими глазами, касается кожи. А я... пытаюсь не дрогнуть перед лицом возможной боли. Он сделал пробный надрез выше. Кровь выступила мгновенно – алая, горячая. Я закусил губу, чтобы не издать ни звука. Майки задумчиво посмотрел на меня, затем на рану. Он поддел её край ногтем, выступающим под перчаткой. Я подумал: нужно подстричь, - Майки всегда было трудно следить за собой, поэтому этим был занят я. А сейчас я чувствую, как царапается кожа, лезвие снова проникает внутрь.

- Если я сделаю надрез по линии, - начал он задумчиво, почти мечтательно, - рана станет глубже, и твои органы могут вывалиться на этот стол. Это не очень удобно, верно? Но если я сделаю поперечный надрез или наискось, я могу забыть о том, где важные части твоего тела. – Он наклонился ближе, и я почувствовал его дыхание на своей коже. – Могу ли я ампутировать немного твоих внутренних органов и подарить их Такемичи? Он явно был огорчён тем, что ему не достались мизинцы Хайтани. Ты же не против, Хару?

- Да, Майки, - выдохнул я, чувствуя, как мир начинает плыть. – Я не против.

Я был готов быть выпотрошенным без анестезии дилетантом вроде босса. С надеждой, что моей печенью Такемичи подавится. С надеждой, что он хотя бы вспомнит, как я смотрел на него. Как хотел его. Как ненавидел его за то, что он сделал со мной. И мне словно опять причудилось... Летний день, Майки стоит к Ханагаки близко, касаясь его плеча своим. Они смотрятся вместе... Счастливо. Не могу вспомнить и дня, чтобы у главы так блестели глаза при виде кого-то другого. И эта солнечная улыбка. Что в Ханагаки такого особенного? Секунда – он поворачивает голову и смотрит на меня. Белый шум. Его глаза такие чистые.

Но нас прервали слишком быстро. Когда Майки уже сделал несколько надрезов, его нож соскользнул. Вошёл глубоко. Я даже не понял, как на самом деле отключился от ужасающей боли. Просто провалился в темноту, оставив Майки наедине с моим телом. Я не знал, что происходило в импровизированной операционной дальше. И, честно говоря, не хотел знать. Но когда я очнулся, я всё ещё был жив. И это было хуже, чем смерть. Я лежал на той же кушетке, зашитый, перевязанный, с тупой болью, пульсирующей в животе. Рядом стоял стакан с водой и записка.

«Ты нужен мне живым, Харучие. Не умирай. Иначе кто будет приносить мне чужие головы? - Майки». Я усмехнулся, и от этого смеха заныли швы. Он оставил меня. Как всегда. Как собаку, которая провинилась, но всё ещё полезна. И я благодарил его за это. Потому что без Майки я - ничто. Пустота. А с ним я хотя бы чья-то тень. Вот только я не знал, что записке было уже как четыре дня... И что оставить меня в покое было решением не главы Бонтена... В любом случае я встал на ноги и собрался пойти в пустоту. Я должен с ним увидеться. Должен снова посмотреть в глаза цвета голубого июльского неба.

⌛ ⌛ ⌛

Кажется, это был сон. Он отличался от тех видений, что были у парня обычно. Такемичи стоял возле Майки в жаркий летний день. Скорее вечер - солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. По улицам разносился стрекот цикад, такой громкий, что, казалось, он проникал прямо в голову. Пот тёк с них градом - сегодня они много двигались, форма казалась слишком плотной и душной. Мичи сдвинул воротник, пытаясь вдохнуть хоть немного прохлады, но воздух был тягучим и влажным. Майки при этом притерся под боком и ехидно посмеивался.

- Такемичи, как там Хина-тян? - спросил Майки, и голос его звучал легко, беззаботно. Как и должен был звучать шестнадцатилетний. Ханагаки улыбнулся, поворачивая голову к другу. Он видел его небольшой загар и едва различимые веснушки.

- Не понимаю, почему тебе так интересно? Кажется, в прошлый раз ты ругал меня, что подвергаю Хину опасности приводя на собрания. – Такемичи чутка надулся и правда ощущая обиду, что Майки такой непостоянный.

- Хочу извиниться, что украл её парня, - усмехнулся Сано, и в глазах его заплясали чёртики.

- Ха-ха, Майки, это так забавно. – раздражение быстро сменилось весельем.

Разговор в шуточной манере перетёк в рассказ Сано о прогулке с Доракеном, на которую они не взяли Мичи. Обидно. Что-то о том, как они лазили по крышам, как Доракен упал в лужу, как они ели мороженое, пока оно не растеклось по рукам. Обычные, тёплые воспоминания, от которых внутри становилось легко. И все же жалко, что без него. В таких случаях он конечно бы все время ныл, и вряд ли бы смог долго катать Майки на спине... Но он мог бы постоять рядом или забавно провалится на чью-то собственность, чтобы этим двоим пришлось его доставать. Он размышлял об этом под рассказ. А потом Такемичи почувствовал на коже взгляд.

Он повернул голову. Изумрудные глаза не отрываясь смотрели на него из тени дерева. Санзу стоял там, прислонившись плечом к стволу, и смотрел так пристально, будто пытался запомнить каждую чёрточку лица Такемичи. Обычно он не окинул бы Ханагаки взглядом даже когда вынужден был общаться. Мичи немного приподнял уголки губ и неловко махнул Санзу рукой. Тот не ответил. Только чуть склонил голову, как зверь, изучающий добычу. А потом лицо внезапно стало другим. Он улыбнулся, глаза зажуренные, его шрамы растянулись, и он назвал его имя.

⌛ ⌛ ⌛

Такемичи подскочил на постели. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он огляделся, пытаясь понять, где находится, - стены, свет, запах антисептика. Он смотрел вперёд на парня в белом, который даже так продолжал перематывать ему ноги. Точно. Он порезал ступни. Осколки стакана, сок, кровь. Маленький Андзу на руках. Но все это было в гостиной, и там Мичи и остался по воспоминаниям. Он не приходил в спальню и точно бы не просил кого-то заняться его травмой. Предположив, что вероятно и на кухне тоже все вымыли, Такемичи перевёл взгляд в сторону и замер.

По бокам стояли Какучо и Коко. Те самые, от которых он ожидал долгого игнорирования. Но они стояли там. Какучо все так же внимательно следил за процессом, не давая работнику и шанса на ошибку. Он был непривычно одет, во что-то многослойное с большим количеством пуговиц в мелях. Коконой стоял рядом с забавным низким хвостиком и очках. Точно. У Хаджиме всегда было плохое зрение. Его черные глаза виновато смотрели на Мичи и тот не понял к чему тут этот взгляд. А ведь Ханагаки был уверен, что от стыда они оба больше не покажутся на глаза, но присутствие не было очередной галлюцинацией.

- Какая неожиданная встреча, а?

- Не ерничай, - слегка грубовато ответил Хитто. Он слишком привык к Такемичи, к тому, что тот огрызается и только и делает, что выводит на эмоции. - Майки просил принести тебе все таблетки, которые тебе выписывали... И чтобы мы вызвали доктора для твоих ног. Черт, это ужасно, ты разозлил его? - Какучо замолчал, а затем добавил с лёгкой укоризной: - Ты можешь хоть сутки не причинять себе умышленного вреда?

- Этот вред был неумышленным, - отрезал Такемичи, но голос его дрогнул. – И не по вине Майки, никак. Я сам разбил там стекло еще до того, как он пришел. Он кажется искал там Андзу. – Но Таке словно не особо слушали.