АРКА 6. Суд Соломона. ЧАСТЬ 1. И это пройдёт.
Привычное утро для Такемичи? Оно другое. Неспешно закрывая за своей спиной дверь, Ран скидывает дорогой, цвета бордовых роз, пиджак на спинку кресла. Он чистый - значит, ночь руководитель провёл не в пыточных или полевых заданиях Бонтена. Вероятно, он много выпил: шаги более размашистые, кровать прогибается, запах обволакивает, насыщенный спиртными нитками. Фиолетовые глаза скользят по фигуре на постели, задерживаясь на следах от зубов на шее. Уголки губ приподнимаются в едва уловимой усмешке. Такемичи приоткрывает наконец свои чистые после сна глаза - временно без боли или сомнений.
- Как же мне надоела эта скучная бумажная волокита, - жалуется тот, закатывая рукава теперь слегка смятой рубашки. - Гораздо интереснее то, что я вижу сейчас. - Он склоняется ближе, кончиками пальцев касаясь одного из следов. – Как думаешь, эти украшения оставил кто-то из них, чтобы я мог увидеть это при встрече? Или эти метки - моё клеймо? - Вот самые привычные диалоги с Раном ранним утром, когда он наиболее свободный из оставшихся посетителей этажа.
Это утро было иным, пришедшее не с рассветом, а серым, туманным и холоднее прежних. Такемичи пришёл в сознание, и первым, что он ощутил, была знакомая тяжесть цепи на лодыжке и тупая, пульсирующая боль в сломанной ноге. Воздух был неподвижным и стерильным. Будто Второй забыл открыть окно на целых три дня, не меньше этого, и жизнь вытекла сквозь щели тяжёлых дверей. А потом в голове возникает вид молодого человека в ванной. Мичи ужасно себя чувствует, поворачивая голову - то ли устав быть неподвижным, то ли неосознанно среагировав на присутствие... Какучо.
Тот стоял у стены, и его молчаливая фигура казалась неотъемлемой частью пейзажа этой комнаты-тюрьмы. По ощущению – другого помещения, которое не смогло переманить всё внимание для более точного описания. Мутные голубые глаза Такемичи встретились с его пронзительным взглядом. Как лёд и пламя - они у Хитто были разными, но источали одни и те же чувства. Пока его рассматривали, преступник медленно подошёл и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с лежащим. Словно они были в зоопарке, а Ханагаки - точно беглая цесарка, чуть не залетевшая в охотничьи угодья, посчитав их свободой.
- Теперь я всё знаю, - голос ни разу не дрожит, ровный, последовательный, лишённый эмоций, сухой. Для Такемичи это, наоборот, яд без антидота. Как если бы его руки были увенчаны наручниками, всё с той же цепью, прикованной ко дну бассейна и к целой ноге, постепенно наполнявшегося водой.
- Что именно знает мой старый друг? - Мичи хочется посмеяться с жестокости Хитто, но голос сел.
Такемичи очень интересно: когда из детей они стали жертвой и чужаком, держащим взаперти того, кто на глазах бежал и всем видом умолял спасти? Интересно, он оценит, во что превратился его близкий друг теперь? Он был ухоженной куклой в руках Хайтани, но, когда раскрыл личность, стал неразделяемой игрушкой, судьба которой - лежать разорванной и отброшенной. И хуже то, что Таке грустно не от причинённого вреда, не от предательства или почти смертельной опасности. Ему обидно, что Какучо приковал его цепью, словно всё ещё были силы уйти. Стоит и наблюдает за погашенным огнём во взгляде.
- Ты должен был уже понять, - Хитто всё ещё не двигается. - Мы встречались, пока ты работал под прикрытием. Это было глупо, стоило остановиться, когда ты прошёл испытание. - Его тон немного поучительный. Такой ждёшь от фразы «Иди, но будь дома к полуночи». Не этого ожидаешь от убийцы, ведущего диалог с полицейским. Глаза сужаются, выискивая ответные чувства. - Почему ты полез в это? Статистика должна была убедить тебя не соприкасаться с Бонтеном. Тем более когда все тут тебя знают. Ты же не думал, что при раскрытии личности они погладят тебя по голове и отпустят дальше играть в стража порядка? Санзу поведал мне, каким был этот путь и чем обернулся, когда отключался. - Горькая усмешка исказила губы Такемичи.
Его друг детства так сердоболен, поведав о несуразности плана. Но именно он пропустил его - он не узнал лица, якобы покинувшего Японию. Даже Майки не смог понять, кто перед ним. И лишь изумрудные, вечно скрытые пеленой психотропных веществ глаза сразу заметили в Коити иную личность. Дело в безумии? Так оно и было. Даже теперь он сомневался в том, поступал ли Санзу так, потому что этого хотел. Но Какосик точно не тот, кто эти вопросы должен задавать. Ханагаки стало от его лица просто тошнить, когда раньше он был просто рад его видеть. Таке был глуп всё это время.
- И как поживает Санзу с той дырой в животе? Надеюсь, ему очень больно. - Такемичи представляет, как Харучие сжимает зубы, пока его рану зашивают в медицинском блоке. Как заливает в себя спирт или закидывается наркотиками снова. А может, он спокойно это перенёс. Такемичи нервно сжимает пальцы на простыне. Когда он совсем немного шевелится, то чувствует боль под тугими бинтами. Они есть на его руке, рана там незначительная, созданная для виду, он о ней позаботился, но не зашил. Теперь он уверен, что стежки зудят. - Очень больно... - Нога тоже зафиксирована. Помимо этого, саднит всё тело, щиплет между бёдер и слегка побаливает живот.
- Такемичи, - Какучо наклоняет голову, словно не понимая речи. Голос звучит тихо, почти для себя самого, с лёгкой примесью угрозы. - Почему ты уверен, что он остался жив после того ножевого ранения? - Взгляд скользит по лицу Ханагаки, которое меняется, стоит ему заслышать вопрос. Время идёт неспешно, отдаляя Хитто от ответа. Или просто Таке сам не решается ему говорить?
Легендарное хладнокровие руководителя номера три заставило Такемичи на мгновение замереть, а по телу пробежал холодок. Хотя, скорее, его словно окунули в ледяную воду. Сперва он попытался воспроизвести в голове травму Санзу, которую тот ему нанёс. Мягкие ткани, нож не был извлечён, а потерпевший не потерял сознание из-за тех веществ в его крови. Потом Мичи вспомнил слова о том, что это вряд ли убьёт зеленоглазого - тот безумец произносил их сам. Такемичи доверял этому мнению: Харучие не мог погибнуть от его руки. Или мог? Но Какучо тут же развеял его предположения.
- Он жив. - Коротко и ясно, будто дело не о человеке, с которым Какосик провёл бок о бок много лет подряд. Будто в жизни этого человека не было никакого смысла. Даже Мичи, которого тот псих преследовал, насиловал, пытал и обещал ампутировать конечность, был более близок к беспокойству о жизни оного. - Рана не позволяет ему сейчас... заботиться о тебе. - Такемичи казалось, что ему послышалось. Он правда произнёс слово «заботиться» в контексте того, что творилось за запертыми дверями особого номера? - И ещё, я направил Рана и Риндо в Манилу за Майки. Так что я буду присматривать за тобой сам. Надеюсь, ты не будешь делать глупостей, я немного занят после случившегося и... Не хочу, чтобы тебя кто-то тут видел, Такемичи. Особенно Майки.
Из того, что Ханагаки понял: Санзу остался жив. Хайтани отправили за Манджиро, но с Таке ему никак не встретиться, потому что его снова прячут. На этот раз его тюремщик - друг детства. Холодный, отстранённый и почему-то с сжатыми в кулаки пальцами, а ещё с печальным, виноватым взглядом. Если он хотел показать ему полную недосягаемость, то должен был скрыть и этот свой вид. Как минимум, Ханагаки не помнил у него настолько ярких синяков на костяшках. А если для них не всё так уж потеряно и Хитто сможет ему всё-таки помочь? В отчаянии, цепляясь за любую возможность, Такемичи спросил:
- Хочешь узнать больше? Не ту версию, что тебе рассказали, а мою. - Такемичи собирался окунуть его во всю грязь, и это было нужно, чтобы нащупать человеческое сердце. Вынудить Какучо реагировать. Получить в ответ искренность. Сделав это, Такемичи сможет в конце концов уговорить Какосика выпустить наконец эту выпотрошенную птицу, которой он себя видел, наружу. - Наверное, Санзу не смог сказать больше, или Хайтани были более молчаливы. Считай это попыткой выговориться. Я ведь всё ещё живой и имею на это право.
С другой стороны, наступает секундная тишина. Какучо, уже повернувшийся было к двери, остановился. Он вернулся взглядом к Такемичи снова - такой же тяжёлый, как новая дверь, очередной раз похожая на те, что в фильмах ставили перед входом в сокровищницу. Интересно, зачем в Бонтене такие комнаты? Кто должен был находиться внутри? Много вопросов, и Хитто тоже ждал своих ответов. Поэтому он начал говорить, сперва отстранённо, пытаясь не ощущать того же, что было с ним, когда его заперли.
Голос его срывался, когда Такемичи дошёл до последних часов - до немотивированной, наркотической жестокости Санзу, до того, как потерял счёт времени и ударам, до хруста собственной кости. Описания наиболее подробные, так что голубые глаза замечают сдерживаемую дрожь бывшего друга. И то, как тот уводит свои разные по цвету глаза в сторону. Но Какучо слушал, не двигаясь, терпя гнев, который проливался от чужого рассказа. Когда Такемичи замолк, выдохшись, Хитто развернулся к нему полностью. Его лицо оставалось бесстрастным, но слова были холоднее льда.
- Я знаю. - Это словно током ударило Ханагаки. Цепь дрогнула на его ноге в попытке что-то предпринять. Но что? Стало ясно: Какосик выпускать того не хотел по своим эгоистичным или нет причинам. Но хуже было слышать следующее: - Потому что я вымывал тебя от его следов. Не нужно упоминать об этом, Такемичи. Тебе и мне - нам обоим станет легче, если ты попытаешься не думать о случившемся. Санзу и Хайтани слишком заняты, чтобы вернуться к тебе снова. Я обещаю, что больше они тебя не тронут.
Слова ударили с неожиданной силой. Он сказал забыть о случившемся, словно ничего плохого или вовсе ничего не случилось. Какучо не собирался ни обсуждать этот вопрос снова, ни давать Такемичи хотя бы мнимую поддержку. Веру в то, что всё будет хорошо. Такемичи почувствовал, как по его щекам катятся горячие слёзы стыда и унижения. Потому что решил: причина такой холодности могла заключаться в нём самом. Быть может, с того дня, как Хитто узнал, что делали с Таке, он стал презирать его за это? Шатен бессильно уронил голову на подушку.
- Я тебе теперь омерзителен? - прошептал он. Какучо смотрел на него несколько долгих секунд, ничего не отвечая. Так что герой не ждёт дольше. Горький смешок вырвался из груди Такемичи. - Да. И ещё... я слишком доверчив. Не так ли?
⌛ ⌛ ⌛
КАКУЧО
Есть ли шанс спасти наши души от слияния с адскими пейзажами? Я был уверен, что если и был, то появление Такемичи полностью его уничтожило. Не потому что он был плохим, всё иначе: он был слишком светлым, и рядом с ним такие чёрные пятна выделялись куда лучше. Я покинул комнату со спящим, с усыплённым мною Такемичи, оставив его сон под стражей пары лояльных мне охранников. Но сперва его изнеможённое тело я изначально перенёс в другое место - в свою резиденцию. Подальше от того места. Однако, к несчастью, выбрал не самый удобный этаж: это место разительно отличается от того, где я впервые наткнулся на Ханагаки. Неудобство локации - лишь малая часть проблем.
Состояние Такемичи в моих руках оказывается ужасным. Он полностью обнажён, и следы того, что произошло, очевидны без лишних слов. Это и синяки от того, как крепко его удерживали на месте, и удушения, когда тот видимо переступал к более активному сопротивлению, укусы, засосы, кровавые разводы на ягодицах. Пелена ярости затуманивает рассудок, но я не могу не сдержаться: сейчас важнее позаботиться о не смертельных, но неприятных травмах. В комнате, куда я перенёс его снова, становится ясно, как бледен парень - почти сливаясь с белизной ванной. Ещё Такемичи очень холодный.
Но согревать его своими руками просто не имеет смысла, поэтому любые такие мысли гонятся прочь. Горячая вода делает кожу красноватой, а глубокие синие оттенки - темнее. Приходится собственноручно выскребать из него биологические жидкости - мягко, но усердно. Это не мерзко, просто злит то, как обращались с человеком, который всё ещё живёт в моём сердце. Он не Изана, он не его замена, кто-то другой. Живой, чистый, Такемичи Ханагаки. Но теперь грязь, в которую его втаптывали ублюдки вроде Санзу, невозможно не видеть и не ощущать.
Чувствуя себя ещё хуже, я вызываю медиков прямо к себе. Они готовы, наверное, ко всему. Будь Мичи очередной жертвой - ему бы и правда никто не помог, не защитил, и эти люди в белых халатах исполнили бы любую просьбу на его счёт. Он тривиально - обработать и зашить разрывы, осмотреть внутренние повреждения и заняться сломанной ногой. До того, чтобы изъять его органы, расфасовывая в охладители, чтобы сразу связаться с ожидающим своей очереди на чёрном рынке. Им не важно, что он выглядит юно, что его тело подвергалось сексуальному насилию, что он в конце концов находится среди убийц.
На фоне кровавых простыней Мичи кажется неестественно хрупким, маленьким - какой-то разбитой фарфоровой куклой. И только теперь, разглядев крашеные волосы, я осознаю фатальную ошибку, которую допустил сам. Тогда, в прошлом, когда проверка лояльности была очередным, хотя и неожиданным случаем. Именно я принял Такемичи за рядового работника, потому что не присмотрелся к лицу. Я не мог предположить, что юный протеже Такеоми и Канджи - и есть тот самый Ханагаки. Коити Ватануки, чьи документы при жизни лежали в столе нескольких руководителей, на деле никогда не был этим человеком с момента встречи с людьми Бонтена.
Моя вина значительно тяжелее, чем у остальных. Мочи едва ли запомнил Ханагаки - они почти не виделись. Акаши тоже мог лишь смутно припомнить знакомые черты, но так и не сложил пазл. Даже я, вспоминая, ловил в нём смутные отголоски чего-то знакомого. И вот теперь - по вине всех них... Он был полгода в руках Хайтани, которые известны своими играми и привычками. Как они ломали Такемичи - только богу одному известно. Ещё хуже вспоминать, из чьих рук был вырван Мичи в последний раз. Мысли навлекают опасное для окружающих состояние, пока я, не сдержавшись, не ударяю кулаком в стену. И не покидаю комнату, приказывая следить за Ханагаки в оба глаза.
Путь проходит в медицинский отсек, где такие же медики исцеляли тело мучителя Такемичи, - строго к Санзу, не сворачивая в другие комнаты. Но взгляд всё равно цепляется за вторую операционную, где проходит сложная и негуманная операция. От разработки наркотических веществ до той самой имплантации - руки хирургов по локоть в крови номинально и с моральной точки зрения; они не врачи, а мясники, не иначе. Харучие подключён ко всем возможным аппаратам, но пока в сознании. Не известно почему. Он стабилен, хотя рана оказывается серьёзнее, чем предполагали оба. И его зелёные глаза, не гнушаясь ничем, рассматривают меня.
- Почему ты сразу не доложил о нём? - прямолинейно спросил я, развивая тему дальше. - Ханагаки Такемичи, он же Четвёртый, Ватануки Коити. У тебя было достаточно времени, чтобы разобраться, но ты молчал. Ты укрывал Ханагаки, Санзу. Имело ли это какой-то смысл?
Будто бы это могло реабилитировать его, я продолжал уточнять. Хотя на деле из того, что я видел, все выводы я уже сделал. Санзу просто нашёл способ вымещать своё раздражение на том, кто оказался уязвим и зависим. Он планомерно разрушал оболочку и содержимое Ханагаки, чтобы потом смесь этих чувств обрушилась в виде правосудия. По факту я не мог не смотреть на Харучие без некоторой брезгливости, испытывая свою же границу вседозволенности. Нет. Я не мог покончить с ним: Санзу важен, в Бонтене не было заменимых шестерёнок, всё работало именно так, как и должно было.
- Будто чему-то здесь нужен смысл. Разве ты не понял, что Бонтеном управляет только безумие его руководителей? Нормальный человек не приходил бы ко мне, чтобы спросить, почему не доложил. Ты о другом меня должен спрашивать, Какучо. - Мужчина дёргается, его всё ещё дёргает на капельнице, и кажется, боль возвращается. Харучие отвечает спокойно, с ледяной усталостью: - Такемичи всегда был моим делом. Я не обязан докладывать кому-то о личном. А теперь это и вовсе не важно, потому что для всех остальных Ханагаки должен умереть.
- Ты, - я взбешён, и другой видит это наиболее ясно. - Ты понимаешь, что это значит? Если это произойдёт, чем обернётся для тебя же?! - Я хочу лично пристрелить ублюдка, который насиловал моего друга детства, - судя по всему, начиная с того момента, как погиб тот самый «Четвёртый». - Вся ответственность за гипотетическую гибель Ханагаки ляжет на тебя. Майки больше не простит, у него обострение, он вообще сейчас ничего сообразить не сможет. И чего ты на деле хочешь? Это такая извращённая попытка суицида? Такемичи не может умереть, это недопустимо, ублюдок! - Но зеленоглазый Санзу не дрожит. Он добавляет масла в огонь:
- Надо же, это такая изощрённая забота? - Кулаки сжимаются сами. - Или ты решил, что я и правда решил убрать твоего Ханагаки? Нет-нет, он умрёт на бумаге, для своих друзей, семьи, коллег. Майки не узнает, а когда придёт время, мы объясним ему, почему стоило поступить именно так. Он всё поймёт. Он давно всё понял... - Не совсем ясно, что в этой безумной голове происходит, но он определённо более красноречив теперь. - Ах, и на всякий случай, если ты ещё не понял: Такемичи не прожил ни дня без того, чтобы его трахали до потери пульса. И делал я это не один, а с Хайтани. Разве не это волновало тебя, Какучо, больше всего? В твоих интересах спрятать своего дружка от них подальше. А то он никогда больше не восстановится. Короче, пусть умрёт для всех. Хайтани знать тоже не обязательно. Отошли подальше. Прояви же свою милую заботу о том, кто впутался в дрянь похуже нашего.
- Этого не случится, - Харучие смотрит на меня так же лениво, никак не реагируя. - Я верну Такемичи к прежней жизни - к тем, с кем тот должен быть на самом деле. Его друзья ждут его там, ты можешь забыть о своей игре в героя. Никому не нужен такой исход, Харучие. - В ответ Санзу, пряча боль, смеётся. Я всё меньше понимаю его странные реакции.
- Думаешь? - Улыбка застывает на этом бледном лице. Но Харучие жалость вызывает меньше своей жертвы в сотню раз. - Повторюсь, Такемичи травмирован слишком сильно, он вот-вот рассыплется. И хуже того - оставлять его в Японии нельзя. В любой момент он снова встанет на пути, попадёт под пулю, начнёт шастать по клубам, попытается раскрыть наши личности. Вместе со своим коллегой Наото вычислит шпиона, которого я лишь недавно приструнил. И тогда Майки в один из дней просто пристрелит помеху сам. Потому что Ханагаки никогда не оставлял попыток спасти его. Даже когда я обманул его. Я такой чуши наговорил, и он даже поверил, но что он мне сказал - нужно было слышать. Как ты слушаешь меня, потому что ты сомневаешься, я это чувствую.
Невыносимый выбор. Я вынужден признать правду: если всё раскроется - будет хуже. Временно мёртвый для всех Ханагаки сэкономит ресурсы и нервы каждому из них на самом деле. Санзу прав: ещё не все силы выведены верно из хаотичного строя. У него было много шпионов в нужных местах, но само присутствие Мичи говорит, что и тем надоело плясать под дудку преступного синдиката. Отпустить Такемичи - значит позволить ему продолжать подрывную деятельность, и тогда те, кто знают его ценность, просто воспользуются им снова. Это уже произошло.
- Что ты предлагаешь? - Это не совсем капитуляция, это торги. Оценить. Так поступает номер три всегда, когда касается важных вопросов. Сейчас Такемичи просто пошатнул мою привычную беспристрастность. Розоволосый продолжает улыбаться, хитрое лицо требует больше пуль, чтобы стереть выражение, но у меня план выслушать домыслы руководителя.
- Хочешь, чтобы я делал за тебя всю работу? Знаешь ли, я не в самом хорошем положении и настроения совсем нет. Но так уж и быть, поведаю свои мысли на этот счёт. - Санзу предлагает план: - Оставь Такемичи в своих руках, а затем, используя связи, смени ему имя и отправь далеко-далеко. Может, какой-то закрытый пансионат, где ему и правда помогут. Продержись он без своих идейных побегов - выпустил бы его на свободу. - Хару делает жест рукой, каким обычно выпускают бабочек, пойманных в сачок и подобранных рукой. - Но он в опасной среде и слишком много знает. Из этого не так просто выбраться, ты сам знаешь. Конечно, я не прошу закрыть его там до конца жизни. Лишь пока мы не найдём оставшихся предателей и не уничтожим подрывающих волю Бонтена.
- Поверить не могу... Ты на стороне Такемичи? - Невольно задумываешься о том, что доброжелательность способна передаваться половым путём; конечно, вслух подобного бреда я произносить не собираюсь. Это слишком мерзко. И слишком нечестно по отношению к тому, что чувствовал Ханагаки.
- Я всегда на стороне своего короля, - внезапно с полной серьёзностью отвечает ему Харучие, - просто Ханагаки слишком глубоко забрался ему под кожу. А сейчас будь добр, исполни мою возможно последнюю волю и раствори имя Ханагаки. Я чувствую, что засыпаю.
Отворачиваясь, я всё ещё могу понять, что Санзу правда засыпает, по тому, как работают все приборы в палате. Лучше бы ублюдок не проснулся - но кто тогда будет заниматься всей грязной работой Майки? Тот давно погряз в своих фантазиях. Чудом будет не услышать очередную сводку об убийствах на Филиппинах. И это пока всё, что меня на самом деле беспокоит. Или нет? Есть ещё кое-что. Но довольно быстро я получаю свежие новости: Такемичи оказали всю возможную медицинскую помощь. Кроме психологической, разумеется.
Санзу так же погружён во временную кому, это позволяет забыть о нём на несколько часов, позже - дней. В не таком далёком будущем это упущение аукнется мне, но пока всё превращается в запутанный клубок событий. Сперва нужно распорядиться насчёт плана, озвученного Харучие. А потом прибрать натыкающиеся вместе чужие позиции. Утро наступает для меня раньше всех, но первым делом вместо сна и прочего я направляюсь в место, где должен замести все следы, оставленные Такемичи и Харучие в прошлый вечер. О последнем дне съезда уже незачем волноваться: всё и так испорчено.
Встреча с Хайтани после всех событий оказывается неожиданной, но неизбежной. Когда я прихожу в тот самый номер, где держали Мичи, то замечаю в двери, как Ран и Риндо пытают там какого-то человека. Ран раздражён, Риндо не лучше, и оба оборачиваются в мою сторону. Выглядят злыми, но одновременно встревоженными. Не могу быть точным, какие у них мысли, но это что-то связанное с событиями в этой спальне. Я едва скольжу по комнате взглядом: помимо беспорядка замечаю книги с закладками, одежду - всё то, что говорило о какой-то жизни в пределах этих стен. И именно живого человека искали эти двое.
- Его больше здесь нет. - Я не хочу разъяснять им обстоятельства происходящего. Санзу сказал, что им это не нужно. Просто игрушку отняли - вот и будут беситься, продолжаю мысль я. - Такемичи вы больше не увидите. Не смейте трепаться о нём. Вы двое сильно облажались. - Судя по взгляду, Ран - тот, кто мгновенно понимает суть, но всё равно не доволен исходом. Что-то в нём претерпело значительных изменений.
- Ты не имел права вмешиваться в это и забирать его, Какучо. - Старший Хайтани звучит с львиной долей агрессии, направленной на меня. Будь случай иным, я бы даже впечатлялся, как оказывается дорог ему процесс насилия, запущенный самим Ханагаки. - Ты нашёл его, верно?! И что с того? Просто верни назад. - Внезапно я понимаю: эти двое ещё не виделись с Санзу и ничего не знают. Да, мне докладывали, что Харучие впал в кому... Но я так устал.
- Что ж, видимо, именно мне придётся объяснить, что вы за ублюдки, раз позволили этому случиться.
Пересказ длится не так долго, и он и в половину не такой красочный. Из того, что я выяснил: Такемичи сбежал от Санзу, который был под наркотиками, - это всё. Но Хайтани и не нужны подробности, они и правда складывают это в полноценное изображение. Побег, погоня, возвращение и боль для их общей жертвы, которая лишь найдя меня, спаслась от событий, предшествующих этой встрече. Если бы Ран с Риндо не были заняты своим, они смогли бы остановить и нахождение, и Харучие, но они были где угодно, только не в этой комнате, где теперь пытали какого-то сотрудника.
- Осознаёте? Надеюсь, вопрос можно считать закрытым. - Я почти намерен уйти, когда всё снова становится абсурдным.
- Постой, Какучо, дай нам встретиться с Такемичи. Возможно, мы сможем просто продолжить держать его у себя. Тебе эти лишние заботы ведь тоже ни к чему, верно? - Ран выглядит навязчиво жалким, прося хотя бы увидеть состояние партнёра. Хотя так только с виду: нажимая на всем известное хладнокровие, он совершенно точно манипулирует. Это выводит из себя.
- Ран, ты серьёзен? Хочешь вернуть его, чтобы что... продолжать насиловать человека? Ты забываешься. - Я больше не могу терпеть эту бредовую сцену, следует закончить. Пистолет привычно ложится в ладонь. Фиолетовые глаза Рана больше не выражают уверенность. Риндо паникует. Такого от меня они ещё не были готовы получить. - Нет никого, кто мог бы отдавать приказы мне, кроме Майки. - Выстрел происходит. Но пуля попадает в того несчастного, которого пытали. Бедняга умер не лучше дворняги, но мне плевать.
Ран, немного взволнованный происходящим, на выпад не реагирует и получает по лицу. Кулак саднит не меньше, чем от удара об стену. Одного раза не хватает, пока перед глазами стоят все следы, исследуемые на теле Такемичи. Я не могу не представить, как это случалось тут. Как пах придурок, знакомый своей яркой улыбкой с детства. Риндо пытается помочь старшему, но тоже получает не менее сильный удар. Мне хватает сил справиться с обоими. Или даже расправиться, но этого я опять не делаю. Почему? Потому что вопрос функционирования Бонтена всё ещё меня волнует достаточно сильно.
- Этого не хватало мне всё это время. - Я стряхиваю кровь, наблюдая за испуганными, но также голодными взглядами товарищей. Как упоминал ублюдок Харучие, они не отступаются, а значит, нужно поскорее избавиться от присутствия Хайтани. - Больше не упоминайте его. Вы всегда были умнее остальных, не разочаруйте сильнее. - Потому что эти ублюдки посмели стереть и эту личность - как когда-то стёрли Коити Ватануки. Я не смог это спасти.
- Какого чёрта, Какучо?! - Риндо кажется, тяжело говорить, но он делает это. Я ощущаю, как снова закипает во мне злость. Я мог бы убить их. Я мог бы раздавить их сердце, проредить органы. Я не могу держать себя в узде, но я должен.
- У вас особое поручение. Пока Санзу не в состоянии, вы двое присмотрите за Майки. Он не выглядит так, словно готов вернуться. Предупредите о возвращении заранее. Отъезд прямо сейчас. Пока я не вогнал ваши трахеи поглубже. Не вынуждайте меня терять человеческий облик. Мы все этого не хотим.
Я покидаю старую спальню Такемичи, не оглядываясь. Всё ещё есть чувство, что таким ублюдкам лучше не жить. Но с этим... с тяжестью на сердце приходит понимание, страшное: я поступаю с Такемичи ещё хуже, чем они. Прислушался к Харучие. Дал распоряжение «заменить тело». Теперь у его отдела будут документальные доказательства смерти Такемичи Ханагаки. А сам Такемичи, без встречи с Майки, отправится в тихое и спокойное место. Даже если на это потребуются все ресурсы - я тот, кто создаст для него этот мир.
Это всё, что я могу, чтобы не уничтожить личность Такемичи окончательно. Встреча с Майки лицом к лицу убьёт его. А так - он хотя бы будет жив. Даже если будет ненавидеть. Кого же больше? Санзу, который с самого начала испортил ему жизнь? Хайтани, от которых наелся дерьма в период работы и взаперти? А может, меня? Моя бледная тень стоит в темноте, глядя на спящего, перебинтованного, чужого и такого родного Мичи. И впервые не знаю - спас его или добил. Но чувство в груди - это что-то плохое. Хочется изъять и исправить. Как жаль, что Ханагаки ничего не поймёт. Не примет это за необходимость, сопротивляясь любой идее правильности моих поступков.
⌛ ⌛ ⌛
- Ты ведёшь себя слишком по-детски, Такемичи. - Грубый тон вынуждает жаться, несмотря на довольно дерзкий взгляд с блеском бриллиантов в синем небосводе глаз Такемичи. Какучо приходится отступить, замечая реакцию тела, возникшую у Ханагаки непроизвольно. А потом чуть более несдержанно поставить тарелку с овсянкой на поднос, с очень громким звуком. - Это просто каша. Там нет снотворного, наркотиков, возбудителей и прочих примесей. Просто съешь это. - На указания Таке реагирует, качая головой, так что его отросшие волосы щекочут щёки.
- Проваливай! Я сказал, что ничего не приму с твоих рук, Хитто.
Это превратилось в очередной день борьбы с инфантильно упрямым, словно подросток в своё половое созревание. Такемичи мог ломать вещи, бросаться ими в своего смотрителя. А когда Какучо убрал цепь, один раз даже пытался задушить её его. Конечно, Какосика Мичи убивать вовсе не хотел. Просто он злился. С того дня как вскрылось предательство Исиды, Ханагаки много думал о своём окружении и тех, кто же ещё мог быть подставными лицами в его нынешней жизни. Впрочем, и жизнью происходящее не назвать. Поэтому вымещать неудовлетворённость от неё приходилось на бывшем друге.
- Если уйду, будешь есть? - Видимо, сегодня пределы терпения Какучо были не так велики. - Прекрасно, пожинай плоды своей глупости, Ханагаки. Чем дольше ты будешь приходить в себя, тем больше времени проведёшь в моём присутствии. - Такемичи просто махнул руками, что значило: «Мне плевать, можешь продолжать свои диалоги со стеной». - Не веди себя так.
- Про-ва-ли-вай, - с придыханием ответил ему Мичи. - Твоя помощь сегодня больше не нужна. Проку-то от тебя? Когда вижу это лицо, только думаю о прошлом и расстраиваюсь. Вспоминаю о Курокаве и Майки. На вопросы ты не отвечаешь, разговаривать со мной не хочешь, только обвиняешь в том, что меня твои коллеги по кругу пускали. Не старайся выдавливать из себя слова и просто вернись, когда придёт время ужина.
С особенно яростным выражением Какучо покинул комнату. Теперь Такемичи знал, что это всё ещё тот же штаб, но другой отдел. Якобы какая-то личная его комната. Сперва окна были зашторены слишком плотно, и Ханагаки принял её за подвал. Когда Какосик о них позаботился, стало светлее и больше видно интерьер. А теперь и его спину, голую кожу, потому что ему вечно было душно и по этажу Хитто мог ходить до пояса обнажённым. Иногда именно это и провоцировало воспоминания о близости с тремя предыдущими его похитителями. Теперь Мичи так же называл старого знакомого, чтобы злить его сильнее.
Но Такемичи и правда был беспомощен, как ребенок. Сломанная нога, жгучая боль от свежей метки на бедре, общая слабость - всё это делало его абсолютно зависимым от Какучо. И именно эта беспомощность, как он с ужасом осознал, лишала его последних шансов на новый побег. Что говорить, если первые несколько часов под наблюдением встать и пойти в туалет одному было невозможно. Приходил он и расковывал вторую ногу, а потом позволял обнять себя за шею, относя в уборную. Хуже всего, что нормально ходить Таке всё ещё не мог: не было костылей, нужна была поддержка. Но была красная кнопка, чтобы вызвать свою няньку.
Прошло несколько часов, когда Ханагаки всё же решил поесть. Все предыдущие отказы были для того, чтобы желудок не был так полон, и это после не приводило к его стыду. Но стоило приподняться на постели, как ужас пробил его насквозь вдоль позвонков. Такемичи был беспомощен. Особенно когда в комнату без стука вошёл Санзу. Стоял там и наблюдал, а по лицу Таке прошли судороги, почти точно указывающие на ужас в его воспоминаниях. Обладатель зелёных глаз был реален. Однажды Такемичи пришлось бы признать, что с трудом, но он отличает выдумку от яви.
- Что ты тут забыл? Какучо сказал, ты был не в состоянии... - Почему-то своим способом защититься Таке решил выбрать нападение. Но голос просто пропал, когда Харучие стал приближаться и остановился прямо над ним.
У Какучо было невыразительное лицо, но у Хару оно было ещё более пустым в этот миг. Он полез в карман, спокойно зажёг сигарету, сделал затяжку и, не говоря ни слова, прижал тлеющий кончик к кончикам своих пальцев, почти туша её. Резкий запах палёной плоти заполнил нос. Такемичи не шелохнулся, не издал ни звука, хотя этот жест вызывал невольную панику. А ещё в голове забился червь сомнений. Неужели Какосик всё же устал и решил запустить акулу в клетку на морском дне? А хищник уже чуял этот сладкий страх, наклоняясь над ухом.
- Страшно? - тихо спросил Санзу, выдыхая дым ему в лицо. Молчание было ответом. - Если ты решил, что одна колотая рана делает из тебя всемогущего героя, то ты слишком сильно веришь в сказки, Ханагаки.
Такемичи двинулся в сторону, заметив маленькое движение в свою сторону. Но сбежать не удалось. Санзу почти сразу грубо приподнял его, стягивая штаны рывком. Разобравшись с руками, он нашёл рану, но та была плотно перекрыта водонепроницаемым пластырем. Слегка задумавшись, Харучие всё же не сделал того, что намеревался, а именно поставить всё же более красивую точку. Он смял и выбросил сигарету через плечо, наваливаясь на всхлипнувшего Такемичи. Сдержанность была не про Харучие; несмотря на то, что он остановился, он не сделал того же далее.
- Тебе мало того, что ты уже сделал? - с особым тоном, полным обиды, выкрикнул Ханагаки, продолжая пытаться отстранить от себя мучителя.
- Мало. И никогда не будет достаточно.
Харучие прижался к шее, выдыхая запах чистого тела - мыло и лекарства, - тем же он и сам пах. Рана не давала о себе забыть, при каждом движении и попадании по ней причиняя сильную боль. Но она у него была притуплена, поэтому зеленоглазый продолжил истязать Такемичи. Он залез под футболку, щекоча рёбра, он спустился ниже, сжимая талию, а потом поддел нижнее бельё. Ханагаки поморщился, но сил сопротивляться даже раненому и вполне победимому не находилось. Нужно было есть кашу, как и сказал Какучо. А потом вошёл в него - резко, без предупреждения, причиняя боль, которая заставляла тёмные пятна плясать перед глазами.
- Ублюдок, как же, блять, больно... - Такемичи буквально затрясло, но отпустило, потому что боль прошла. Почему же она прошла? Потому что насильник умерил пыл и подождал немного, чтобы принимающая сторона свыклась... Потому что в этот раз Санзу было больнее. Он смотрел на Таке сверху, и что-то в этом бледном лице надрывало грёбаное податливое сердце. - Медленнее... - Хару ничего не сказал, выполняя просьбу. Движения стали слегка размеренными, нежнее, точнее...
И тут, сквозь разрывающую ранее боль, прорвалось нечто другое. Предательское, постыдное волнение, заставившее его тело отозваться. Санзу заметил. Его движения стали целенаправленными, расчётливыми, находившими тот самый ритм, который превращал боль в извращённое удовольствие. Такемичи словно получал сомнительное поощрение своему смирению. Кровавое пятно на одежде растекалось, становилось больше, но Харучие тратил силы и время, чтобы поймать больше стонов губами. Его эта травма больше не заботила вовсе. Но зато он решил быть достаточно щедрым на кое-что ещё.
- Знаешь, как твой начальник получил свой пост? - шептал Санзу ему в ухо, не прекращая движений. - Его главным «достижением» была ликвидация одного надоедливого старика-следователя. - Такемичи навострил уши, хотя собственное дыхание сбивалось и мешало. - Камеры зафиксировали, как тот дрочил на записи с допросов несовершеннолетних. А в купе с его старыми ошибками и игрой в крота с нами... его просто убрали. Так было лучше для всех.
- Ты врёшь... - Хару сделал последний, глубокий толчок, заставляя Такемичи кончить на слишком высокой ноте.
- Нет. Не в этот раз. Я определённо честен, пока в этом состоянии. - Харучие прижал своей рукой сочившуюся рану, наблюдая за подозревающим его лицом. - Дело следовало замять, иначе Исида никогда не стал бы во главе отдела. Он слишком худая рыба, и он был нужен нам... Нужен мне, чтобы обеспечить тебе более безопасное, не пыльное место. Но я ошибался. Было поздно, когда его юное дарование, Татибана, присоединился и возглавил часть офиса. Ты не должен был становиться его заботой, но Исида настоял. Меня всё ещё это выводит из себя. Но, на этот раз, я пообещал не трогать твой отдел, - сказал Санзу и вдруг поцеловал его - долго, влажно, с обладанием.
Это спасло Такемичи от тихого «спасибо», что хотело вырваться. Благодарить Харучие было не за что. Он сам решил, что ему делать, как поступать с Акирой Исидой, Наото, Мори... Таке не ушёл из объятий после того, как они пришли, и липкая влага смешалась с кровью Хару, которого настиг жар. Он так загнанно дышал в шею, так легко было повторить попытку удушения, пока тот даже не покинул тело Мичи. Но... Эта единственная смерть ничего для него не решает, признался герой в своей голове. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Какучо, и ствол его пистолета был направлен на Санзу.
- Выйди. Прочь из этой комнаты, - его голос был низким и не оставляющим пространства для дискуссий. И это было ответом на вопрос, было ли происходящее планом Какосика. Нет. Конечно не было, потому что то, как выглядело его напряжённое струной тело, державшее пистолет, говорило, что очень мало что удерживает Хитто от выстрела на самом деле.
Санзу же усмехнулся, медленно вышел из Такемичи, поправив свою одежду. Ханагаки тоже сел, чувствуя, как семя пачкает его простынь. А ведь часами ранее он принудил Какучо перестелить её трижды и даже пройтись и разгладить все складки. Харучие, пошатнувшись, встал, и теперь было заметно, что он сильно навредил себе собственным поступком. Ханагаки не понимал, почему рана не затянулась за это время лучше: был ли организм наркомана слишком изнемождён, нормально не исцеляясь? Наконец, розововолосый вышел из комнаты, не удостоив Хитто лишним взглядом.
Такемичи лежал, охваченный жгучим стыдом. Это не было похоже на насилие — его поза, его реакция, его запёкшееся семя на животе - всё выглядело как молчаливое согласие, как участие. И его попытка беспокоиться о здоровье человека, сломавшего Таке всю жизнь, делала его ненормальным, вынуждая всё больше ненавидеть себя. Он даже с Какучо не был так покладист, как под Хару, шептавшего причины, по которым Исида - предатель. Но в то же время Санзу смог поделиться чем-то важным, тогда как Хитто молчит даже теперь, когда застал всю эту картину лично.
Какучо так же молча подошёл, поднял его на руки и понёс в ванную. Ханагаки уже не сопротивлялся, хотя и хотел снова разрушить перемирие, вырваться, заставить себя выронить по пути. Потому что получать трепетное отношение после того, что случилось, голубоглазый не желал. Какосик мыл его с той же методичной бесстрастностью, что и всегда. Но что на деле? Всё бы так и осталось между ними тихо, без лишних слов и взглядов. Если бы взгляд Такемичи не упал на штаны отмывавшего Ханагаки молодого мужчины.
Что же он там увидел? Весьма заметную выпуклость в штанах Хитто. Каменное лицо совершенно не показывало того, что всё увиденное хоть как-то отразилось на нём. Только теперь не состоявшийся детектив всё понимал. Но почему-то вместо страха испытывал интригу. Он не представлял себе, как Какучо снимает стресс с девушкой, потому что о нём ходили слухи как о том, кому интересна только работа. Рука, движимая внезапным, иррациональным порывом, потянулась туда, куда прежде случайно наткнулись глаза. Но Какучо грубо отшвырнул её. Его лицо, обычно невозмутимое, исказила вспышка гнева.
- Не заводи насильников, если не хочешь стать их жертвой, - прошипел он, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто раздражение. Такемичи прямо будто ударили лицом об асфальт.
Такемичи подумать не мог, что его несвойственный поступок встретят настолько жестокими словами. Будто бы он с самого начала сам навлёк на себя случившееся с ним. Это и говорили интонация, жесты, поступки Какосика. Он видел в Ханагаки зачинщика. Он не давал шанса объясниться. Хитто продолжил мыть тело Мичи, обработал новый ожог. Его пальцы были твёрдыми и безжалостными, выскребая с кожи остатки геля, заставляя Такемичи сжиматься и дрожать от неприязненного возбуждения и унижения. Закончив, Какучо оставил его.
- Никого больше не впускать сюда, - бросил он на ходу охраннику у двери, прежде чем дверь захлопнулась, оставив Такемичи наедине с болью, стыдом и тяжёлым осознанием: даже тот, кто казался нейтральной силой, был частью этого ада. И его собственное тело стало самым ненадёжным предателем.
⌛ ⌛ ⌛
Любимчик - Наото Тачибана, детектив, которого все считали самым талантливым наследником своего отца. И мало кто знал, что на деле выбор стать полицейским мальчишка сделал не из-за воспитания родителей, морального ориентира или какой-то там судьбы... Причиной всегда был Ханагаки Такемичи. Позже его помощник, в далёком прошлом встречавшийся с Хинатой, сестрой Наото. Никто даже не догадывался, что парень, над которым часто насмехался весь отдел, и подарил им образ идеального детектива, к которому они относились со всем фаворитизмом.
Кабинет Исиды Акиры встретил Наото полумраком и запахом перегоревшего кофе. Детектив плотно притворил за собой дверь - так, что щёлкнул замок, отрезая их от гулких коридоров участка. Начальник поднял взгляд от бумаг, и Тачибане показалось, что нечто подобное он уже видел. Отчаянье, перемешанное с решимостью, всматривалось в Наото, как когда это делал Мичи. Но тогда же он собирался жертвовать жизнью, чтобы разгромить тех, с кем ранее дрался даже на одной стороне. Чёртов Бонтен. Сейчас Исида был в таком же состоянии, что и отправленный ими на убой Ханагаки.
- Садись, Наото-кун, - Акира Исида вернул своё внимание бумагам. Словно он заметил узнавание и решил не искушать лучшего своего человека загадкой. - Допрос дал что-то новое?
Наото опустился на стул, чувствуя, как ноет спина. Он сидел напротив Сакуры почти три часа. Теперь каждое её слово въелось под веки. Это был чуть ли не третий допрос девушки за прошедшие дни. Именно их отделом. Она жалась в стул, едва могла поднять взгляд на мужчину. Хотя всё же имелось что-то скользящее в её взгляде, когда она увидела более молодых юношей. Как та же Лирика, не видящая опасности в Такемичи. Наото зашёл в допросную первый раз, думая о том, что с Ханагаки эта девушка могла пересечься.
- Моё имя - Наото Тачибана, я буду вести ваш сегодняшний допрос. Я надеюсь, что не буду давить на вас слишком сильно, но я так же хочу предупредить: нам обоим будет лучше, если вы будете отвечать на все мои вопросы, даже если они покажутся грубыми, неуместными или будут повторяться. Начнём? - Девушка кивнула, и работник мог только заметить дрожь в плечах. - Для регламента допроса назовите своё полное имя, возраст.
- Я Сакура Танака, двадцать три... - Наото всегда было тяжело проводить допрос жертв, лучше это получалось у кого-то помягче. Сострадательная Мори? Нет... Такемичи, который мог сочувствовать даже откровенным виновным. Почему-то теперь в измотанной и дрожащей женщине всё время проскальзывал образ Такемичи. - Одинока, закончила учёбу в прошлом году.
- Я понял вас, госпожа Танака. Перейдём к следующему вопросу. Для начала: как вы попали в ранее описанное вами место на предварительном допросе? - Тачибана сжал ручку сильнее.
- Я только выпустилась, и родители настояли на трудоустройстве. - Слушатель кивнул. - В клубе, где у меня была подработка, кто-то сказал, что есть агентство, которое занимается устройством молодых девушек после одного собеседования. Я пришла, мне сразу предложили работу с большой зарплатой. В клубе. Я сомневалась, но пришла. А потом я и несколько других оказались перед очень красивым мужчиной. - Заманили через фиктивное агентство по трудоустройству, обещали работу. Вместо этого - закрытая комната, угрозы, побои. - Подумалось Тачибане. Типичная схема для торговли людьми, чтобы получить товар... Но главное не это. Потому что это не было торговлей людьми в прямом смысле.
- Вы знали, что за люди похитили вас? - В его глазах не было обычной жёсткой сосредоточенности - скорее усталость человека, который слишком много знает.
- Когда нас в первый раз... Когда это произошло, - жертве становилось трудно говорить, - кто-то из них сказал, кем были эти люди. Но потом нас так часто накачивали наркотиком, что я не могу быть уверена в происходящем. Я помню только то, что было, когда дозу снижал один из наших наблюдателей.
- Он был тем, кто организовал ваш побег? Можете ли вы как-либо описать этого человека, назвать имя? - Девушка сомневалась в том, чтобы отвечать на этот конкретный вопрос. Видимо, ей было очень страшно. Наото же не мог так долго ждать. - Коити Ватануки. - Жертва дёрнулась, как от удара. А потом... она посмотрела на него.
- С самого начала он не был похож на того, кто со всем этим связан. - Дрожал её голос. - Он был красивым, моложе остальных, но они слушались этого парня. Он вёл себя осторожно со всеми нами, а в какой-то момент стал единственным, кто приходил после тех пыток. И это было лучшими моментами в этом аду. Потому что нас больше не били, не унижали и не позволяли тронуть снова. В один из дней он всё мне объяснил и попросил помощи. - Детектив криво усмехнулся. Она умнее их всех. Поняла, что Такемичи работал на полицию, и поэтому начала рассказывать.
- В день побега он был с вами?
- Да... Он приказал притвориться, что мы не в состоянии двигаться. Нас перевозили в небольшом фургончике, какой-то медкомпании. - Она явно пыталась вспомнить немного больше. - Он обманул своего босса и поехал ближе к месту, где высадил нас.
- Чем это закончилось? - Наото сдержался, чтобы не наброситься на неё с расспросами. Он хотел знать, что было, когда девушка видела Такемичи в последний раз. Потому что когда они в последний раз виделись лично... Между ними случилась неожиданная близость. Наото жалел только о том, что отпустил. Девушка же всхлипнула, прикрывая лицо руками.
- Я хотела, чтобы он пошёл с нами. Но... Он сказал, что есть ещё человек, которому нужна его помощь. Я не знаю, что было с ним дальше. И... вероятно, он мёртв. Мне так жаль.
Слова упали в тишину кабинета, как камень в ледяную воду. Наото не помнил, когда в последний раз пил. Но в ту ночь - когда Хината звонила десятки раз, когда он сидел, облокотившись на капот своей машины в районе, где жил Ханагаки Такемичи, - он пил. Пил, пока перед глазами не расплылись фонари. Его любимый человек. Его помощник. Тот, кого он поцеловал перед уходом в ад, словно чувствовал, что обратного пути не будет. И зачем он только отпустил его после того, что ощутил и сделал? Почему не оборвал круг? Наото мог сожалеть, но он почему-то был уверен, что в следующий раз делать выбор... будет.
- Сегодня мы документально закончили дело о похищении, и оно переросло в дело о действии преступной организации. Стильно помогло, что наши люди накрыли место содержания, - выдавил Наото. - Крысы побежали с корабля. Но о Такемичи - ни слуху ни духу. - Рапорт для Исиды звучал не так сухо, как хотелось Тачибане. - Исида-сан, позвольте мне организовать поисковые операции. Возможно, кто-то видел его. Он умнее и мог найти лазейку. Я ведь знаю, что вы прикрыли кампанию по внедрению в Бонтен. В таком случае Такемичи, который улетел на учение, должен вернуться... Мы обязаны его найти.
Исида долго смотрел на него. Пока Тачибана наоборот избегал взгляда человека, который одобрил секретный план. Ограничил число посвящённых, чтобы обрубать хвосты в случае чего. Во взгляде мешалось странное - грусть, стыд, непрошенная жалость. Детектив не хотел её в свою сторону, он и близко не так страдает, как Таке где-то там, и страдал раньше, всю жизнь. Если оставить его кейс без внимания, Наото потеряет всякое доверие и пойдёт искать Такемичи сам. А потом начальник отдела расправил плечи и произнёс то, от чего земля ушла из-под ног Наото.
- Тебе пора перестать надеяться.
- Что? - не понял брюнет.
- Наото, - голос Акиры стал мягче, но от этого только страшнее. - Нам доложили сегодня утром. - Немного времени нужно, чтобы, как оказалось, разрушить чей-то мир. - Ханагаки мёртв. - Наото видит только белое ничто с помехами и слышит последние слова Такемичи. - Его тело было найдено в районе новостроек три дня назад. Опознание предварительное, но... Я почти уверен, что это он. Тачибана-сан, мы потеряли много коллег, но это не значит, что мы закончили бороться! Наото?
Дальше Наото не слышал. Или слышал, но слова рассыпались на бессмысленные звуки. Рука сама потянулась к горлу - дышать стало нечем. Перед глазами на белом фоне поплыли чёрные круги. Кто-то подсунул стакан с водой - кажется, сам Исида. Он взял дрожащими пальцами, глотнул, обжёгся о холод. Дрожь прошлась по нему, как по озеру, в который бросили камень. Такемичи... Если это тело его, значит, они больше никогда не увидятся. Исида-сан серьёзен и почему-то не рассматривает позитивный исход. В отличие от Мичи, который верил в хорошее.
- Нет, - выдохнул он. Таким голосом, каким молятся верующие люди. Нет. Такемичи связан с Бонтеном слишком крепко. Майки не мог позволить этому случиться. Если бы знал, кто он... если бы старый друг... А что, если они не поняли? Если просто убили, как шестерёнку? - Такого просто не может быть... - Исида не ответил. Наото поднял на начальника мутные, но вдруг очень твёрдые глаза. - Я прошу одного. Я хочу присутствовать на вскрытии.
- Наото, - Акира Исида смотрел на него долгую минуту. Потом коротко кивнул: - Хорошо. Я договорюсь.
Наото встал, хотя ноги держали его плохо. Он вышел прочь из кабинета. Наото не знал ничего... Что Мори встретит его снаружи, подставит ему плечо и скажет «держись», и она не поймёт. А когда узнает, будет чувствовать вину остаток жизни. Никто не знает, что пару дней назад в комнате для допросов случилось преступление, которое Акира Исида никогда не искупит. Такемичи обещал. Обещал, что раскроет личность, если запахнет жареным. Обещал, что будет жить. Хине обещал. Всем обещал. Но всё это было не важно больше. Тачибана должен понять, является ли тело его любимым, любимым сестры, другом Мацуно.
Наото вышел в коридор. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. Пожилой полицейский остался один. Несколько секунд он сидел неподвижно, глядя на стопку отчётов, где лежала фотография молодого парня с слишком печальными для его возраста глазами. Смотрели с мольбой, потом с обидой и наконец пониманием. Если он не хотел своей отставки и смерти нескольких детективов на задании, он должен был сдать Ханагаки. Но как он ощущал себя все эти дни, прекрасно зная, что случилось в его отделе тогда? Начальник отдела поднял трубку и набрал засекреченный номер. Он позаботился о прослушке ранее.
- Всё сделано, - сказал он в тишину. - Остальное на тебе. Мы должны покончить с этим адом. По крайней мере, оба они всё ещё живы. - Голос Акиры стал жёстче, почти безжалостным. - В скором времени я объявлю вторую версию, с автокатастрофой, и организую его похороны. Держись подальше от тех, кто может за тобой наблюдать. И... свяжись с семьёй Минами. Я доверяю тебе все эти жизни. - Он замолчал, сжимая трубку так, что побелели костяшки. - Всё это время я шёл у них на поводу, - тихо, почти про себя, добавил Исида. - Случившееся с Ханагаки - исключительно моя вина. Я знаю, что ты ненавидишь меня... Но я обещаю, что только ради него уничтожу Бонтен. - На другом конце провода молчали. Этого звонка ждали. Но никто не знал, чего теперь ждать дальше.
⌛ ⌛ ⌛
Это мог быть любой день недели, любое время суток, самый ожидаемый месяц, важная дата, чей-то выходной. Четверг, солнечный день. Для многих он был приветливым с самого утра, до полдня, у некоторых - более загруженный. О смерти Такемичи объявили именно в такой день. Он был таким домашним и тёплым - до тошноты неподходящим для таких новостей. Ни у кого не было ощущения, что всё способно испортить одно текстовое сообщение. Свет заливал улицы, люди спешили по своим делам, а мир Чифую Мацуно рухнул в одну секунду. Он не смог дышать.
Казутора, который ранее ушёл за покупками в перерыве на обед, нашёл его в магазине - Чифую стоял посреди прохода с замершими глазами и синими губами. Он быстро понял, что это не простое состояние, что он не мог вдохнуть. Грудная клетка не поднималась. А лёгкие пустовали. Тора схватил его за плечи, что-то крикнул продавцам, которых они наняли на полставки, заставил сесть на пол, прижал к груди, заставил дышать - медленно, через сжатые зубы. Одной рукой сжимая телефон, где уже висело сообщение от детектива Мори:
«Мне очень жаль. Но тело Такемичи опознали вчера вечером».
Когда настал день похорон, погода сильно поменялась. Было сыро, и время будто шло как-то нелинейно, обрывками, эмоции сменялись, и лишь негативные. Такемичи всегда был человеком-однодневкой, который жил так, словно каждый день у него последний. Он протягивал руки для самых безнадёжных случаев, сохраняя своё право самому испытывать свои границы морали. И всё же он был достаточно запоминавшимся человеком, поэтому прощался с ним не одинокий странник. Его похороны оказались даже более пышными, чем он мог придумать. Вы знаете, сколько там было людей? Я расскажу.
Комната для прощания была полна. С алтаря за ними наблюдал Ханагаки, чьё лицо с лёгкой полуулыбкой запечатлели на снимке - он тогда только поступил на службу в патруль. Наото Тачибана, как коллега и тот, кто работал с погибшим ближе всех, принимал соболезнования. Он держался - слишком прямо, слишком спокойно. На его лице не дрогнул ни один мускул, только глаза... глаза ушли куда-то глубоко, туда, откуда их не могла достать чужая боль. Для Такемичи он цветов не приносил - кто-то назвал это особым проявлением тоски по погибшему товарищу. Но кто-то высказал и противоположное мнение.
Если бы можно было составить список, он бы оказался довольно долгим. Буквально им можно было бы покрыть все столы в помещении. Особенно много человек когда-то были связаны вовсе не со стороной защиты граждан. К примеру, Кен Рюгудзи, так же известный самому Наото как Дорокан, заместитель главы Токийской Свастики. На нём не было лица. Совсем. Если бы он мог, он бы злился - на всех, кто отправил его друга туда, на тех, кто придумал эту грёбаную автокатастрофу, на мир, который позволил Такемичи умереть, когда он уже собирался вернуться. Но вместо злости была только пустота. Если бы он узнал, что никакой аварии просто не было, а причиной погибели стала одержимость ещё одним человеком из прошлого... Ничего бы не изменилось: пустота разъедала бы его так же.
Инупи был рядом с Кеном и, в отличие от молчаливого и тихого совладельца байкер-шопа, Сейшу не сдерживался - его лицо не бледное, а красное. Он позволял себе слёзы. Держал посмертный букет так, словно это было единственное, что ещё связывало его с живыми. Когда-то он так же тихо лил слёзы по сестре, с которой его и Коко разлучила смерть. Тогда он делил траур с гораздо меньшим кругом людей. Теперь же он даже не думал о том, что делает что-то не так, отпуская свои рыдания и демонстрируя грусть. Цветы он подобрал красивые, даже слишком хороший букет для того, кто на него посмотреть не способен.
Были и немного известные теперь люди. Мицуя Такаши прилетел вместе с Хаккаем Шибой и Юзухой. Хотя нет - тут была вся семья Шиба. Тайджу выглядел странно, возвышаясь в чёрном траурном костюме. Дизайнер и модель пришли просто, поддерживая свои венки для покойного. Юзуха была похожа на вдову даже больше, чем бывшая девушка Таке. Они пришли все, и каждый из них потерял того, кто был частью их странного, разрозненного, но такого прочного мира. Мицуя переглянулся с Кеном и накрыл лицо прохладными ладонями. Он даже не догадывался, что в одном из вариантов будущего Мичи сам видел его похороны. Но в этот раз всем повезло не застать тело Такемичи среди моря цветов. Это бы разбило их только сильнее.
Рехей Хаяши и Харуки Хаяшида - жена последнего была сегодня без ребёнка. Оставили дома, наверное. Слишком страшно было приносить новую жизнь туда, где хоронили старую. Они тоже плакали. Молча, стараясь не привлекать внимания, но плечи дрожали. Пачин не смог присутствовать на похоронах Баджи, не был, когда Майки хоронил Эмму. Сколько ещё должно было покинуть их молодыми? Такемичи и половины уготованного мог не прожить. А ведь это был самый светлый парень, которого Хаяшида узнал лучше только после выхода из колонии.
Казутора сидел возле владельца зоомагазина, который вообще-то был мечтой Баджи Кейске. Проживая не свою жизнь, Чиф заботился о Казу, которому совершенно не было куда пойти. И которого Кейске любил больше всего на свете. Для Чифую таким человеком был один мертвец, теперь был ещё один. Совершенно ничего не выражающий на своём лице Мацуно сидел сгорбленный, в руке - уже третья чаша алкоголя. Он пил, как пьют потерянные души - не чувствуя вкуса, не надеясь забыться. Просто потому что надо было что-то делать с руками. И не сказать ничего лишнего кому-то, кто не должен был услышать. Хотя многие бы поспорили, ссылаясь на то, что алкоголь развязывал языки лучше всего.
Каваты, как одна семья, тоже сидели вместе. Нахоя нервно поглядывал по сторонам. Его взгляд метался, как у зверя в клетке. Улыбашка - тот, кто никогда не снимал своей улыбки, - надел маску. Неизвестно, что он прятал: улыбку или её отсутствие. И то и другое сейчас выглядело бы одинаково страшно. Соя пытался не плакать, вытирая сопли чем на самом деле придётся. Его слёзы могли бы быть страшными, забавными, глупыми, но сейчас ничего из этого. Всё ещё на вид юные лица обернулись мрачными монументами, будто они и были табличками с именами.
Хината была там, её муж держал женщину за плечи, но она всё равно почти упала, рыдая. Хина плакала так, как будто теряла брата. Но только её семья знала, как сильно она на деле дорожила Мичи, как хотела потратить на него всю юность, а то и жизнь. Будь Мичи инвалидом, который не смог бы никогда оправиться, она бы осталась с ним. Он бы просто не смог её отвергнуть, верно? Рядом - их родители и родители Наото. Старики смотрели в одну точку, потому что никто не должен хоронить детей. Пусть старший Тачибана и не принимал выбор дочери в прошлом, сейчас он был искренне поглощён всеобщим горем.
Несколько коллег. Включая Мори Чисаки - она всхлипывала в платок, не стесняясь своих слёз. Она видела Такемичи живым, разговаривала с ним. Возможно, последней из нормальных людей. Девушка сперва испытывала к растяпе Мичи неприязнь, ревновала к детективу, пыталась портить ему жизнь. Но она увидела пример большой силы воли, которого нет ни у одного из нынешних сотрудников органов. Решимость, какой можно было завидовать. И стольких людей, которые пришли сюда с болью в сердце. И сколько ещё просто не были осведомлены или не могли явиться? Спасённые им жертвы, та же Лирика Минами, которой он подарил шанс на будущее.
Друзья Мичи со средней школы - те, кто помнил его весёлым, несдержанным, иногда слишком громким, иногда слишком честным. Они не прекращали издавать слезливые звуки, даже когда рядом проходил кто-то, наблюдавший горе. Аккун, которого можно было назвать лидером их группки. Друг детства - Такуя. Человек, который восхищался близостью Таке с правонарушителями, влюблённый в эту романтику. Он сожалел, что верил в это. Макото, который был не менее глубоко ранен смертью друга. Они встречались преступно редко, но зачем только вселенной пришлось свести их вместе по такой причине?
Вакаса Имауши и Кейзо Араши. Из совершенно далёких от Ханагаки. Пришли, потому что такой человек, как Такемичи, оставлял след даже на тех, кто видел его пару раз. Тогда они собирались побороть Свастику. Планировали с помощью Сенджу отдать дань покойному Шиничиро и вразумить Манджиро. Такемичи был одной из надежд на победу. И когда он не смог появиться, они сперва злились. Но после узнали обо всём ужасе. Не полностью. Этого хватало, чтобы сочувствовать. Но что теперь? Он мёртв, и кому в этом случае выказывать свои глубокие соболезнования? Не важно, как близки они стали, пока о Такемичи вспоминали.
Начальник отдела сохранял лицо. Акира Исида стоял неподвижно, как каменное изваяние. Но все, кто его знал, видели - он тоже здесь. И он тоже потерял. Но правда ли его потеря была реальна? Наото проследил за ним нечитаемым взглядом. Но всё же убрал его, когда Исида сел за стол, выделенный для тех, кто работал с Мичи. Акира позвал сюда бывшего начальника Такемичи, своего друга, который и привёл Таке в новое место. Но от новости у того подскочило давление, и Йосики отправился в больницу. Иногда горе бывает слишком буквальным.
Из отсутствующих - кто-либо из семьи Такемичи. И доктор Йоко. Она сослалась на вирусное заболевание. Но многие не уточнили, называлось ли оно глубокой печалью из-за смерти ребёнка, которого она буквально видела в периоды роста и падения. Йоко могла бы быть ближайшим человеком к Такемичи, если бы не его потеря памяти. Но разве у него не было семьи? Возможно, это было самым грустным. Мать не смогла присутствовать, отца давно не видно, и другие близкие родственники не посетили церемонию. Были бы они присутствующими, если бы это было бракосочетание Ханагаки? Сомнительно, что настроение сильно изменило бы решение остаться в стороне.
Конечно, никому на деле не было важно, прибыл ли кто-то из семьи Мичи: они были заняты обдумыванием трагедии, упавшей на их плечи, когда никто не ожидал. Спустя три дня это совершенно не меняло ничего. Каждый всё еще был шокирован и не мог принять случившегося. А потом в зал вошёл мужчина с короткой стрижкой и веснушками. Он не был слишком расторопным в своём появлении и как-либо похожим на портрет, увенчивающий алтарь, но... Ацуши Сендо обратил на него внимание первым. Он нахмурился, шагнул ближе, схватил за рукав:
- Масару, ты опоздал. - Прозвучал тон, от которого веяло какой-то обидой. Тот поднял веснушчатое лицо и ответил - спокойно, даже отстранённо:
- Такемичи уже всё равно. Отъебись, а. Я пришёл с братом прощаться, а не твоё нытьё выслушивать.