ЧЕТВЕРТЫЙ

- Такемичи уже всё равно. Отъебись, а. Я пришёл с братом прощаться, а не твоё нытьё выслушивать.

- Если бы ты правда пришел с ним проститься...

Ацуши захотелось ударить двоюродного брата Мичи. Кулак сжался. Но Такуя - тот, кто всегда знал, когда надо остановить, - положил ему руку на плечо и покачал головой. Не здесь. Не сейчас. В чём-то Масару был прав... Такемичи больше не было. Им было важно, как они поступали, что чувствовали с потерей, но всё равно хотелось думать, что он наблюдает. А при таких обстоятельствах драке на собственных похоронах никто бы не был рад. К тому же... Наото вышел, чтобы сказать прощальное слово. Он встал перед всеми этими людьми - перед друзьями, коллегами, теми, кто знал Такемичи лучше него, и теми, кто не знал совсем, - и начал говорить.

- Мы собрались здесь, чтобы проститься с человеком, который всегда заслуживал большего. Он был тем, кто никогда не забывал о своём долге. - Взгляд упал на руководителя отдела. - Такемичи был лучшим помощником, которого я мог желать. Иногда тем ещё растяпой, но верным другом, который готов рисковать жизнью. Мне будет очень не хватать его здесь, с нами. Но в своей душе я берегу мысль, что он всё ещё жив. В нашей памяти. - Ни одного лишнего слова. Ни одной правды о том, кем Такемичи был на самом деле. Ничего такого, что показалось бы кому-то странным. Но кое-кто всё же вздрогнул от окончания короткого монолога Наото.

Когда он договорил, все подняли чаши. Пили с мрачными лицами. Кто-то всхлипывал. Кто-то смотрел в пол. Кто-то сжимал керамику так, что та трещала. Прибывший Масару ничего скорбного не выражал, остался сидеть подальше, с какой-то притаившейся злобой пялясь на толпу провожавших его кузена. Ацуши благодаря поддержке друзей больше внимания на него не обращал. Такие липкие отношения Такемичи с семьёй были ужасной правдой, которую все бы хотели забыть. И даже мелькали мысли: лучше бы вообще не приходил, раз даже к мёртвому проявить уважение в последний раз не мог. Алтарь Такемичи, в таком случае, мог стоять у любого из его друзей и даже коллег, но точно не у его родственников.

- Эй, тут вообще некому налить? Родственник погибшего прямо тут. - Но никто на него толком не обращал внимания. Все были погружены в горе.

Чифую отложил выпивку в сторону. Он тихо шепнул Казуторе, который сразу всполошился, что уйдёт в уборную, и идти за ним не нужно. Он поставил чашу на стол, поднялся - медленно, как после болезни, - и вышел из зала. Но на самом деле он преследовал другого, покинувшего помещение раньше. Лестничная площадка, эхо, отбивавшееся от серых стен и ступеней. Наото не успел закурить. Чифую настиг его на полпути между этажами, схватил за воротник и прижал к стене. И не отпустил. Его пальцы сомкнулись на горле детектива - не сильно, но ощутимо, оставляя право дышать как подачку.

- Как так вышло? - голос Чифую был... никаким. Ни злым, ни жалобным. Просто констатировал факт своего вопроса. - Как так вышло, Тачибана?

Наото смотрел на него не моргая, словно привык, что его душат. Или словно ничего страшнее этой новости с ним уже не могло случиться. Вопрос так и звучал в его голове. Почему Такемичи умер? Кто убийца? И где был ты, когда направленный на чёртово задание напарник кончал свою жизнь неизвестным нам всем способом. Бирюза глаз Мацуно была тусклой, напоминающей болотистую тину, в которую они оба сейчас были погружены. Тачибана прикрыл глаза, а на веках отпечаталось воспоминание. Одежда, которую пришлось срезать с отмирающей липкой или хрустящей плоти. На теле мало что осталось уцелевшим.

- Официально - автомобильная авария. Возвращался с задания, но что-то пошло не так, и машина слетела с дороги, а потом двери заклинило, а в салоне случилось возгорание. Тело... сильно повреждено. - Он сделал паузу. Чифую сжал пальцы сильнее, он требовал настоящую версию. Ту, которая была вне их обмана о поездке за границу. - Они избавились от него и подожгли. Мы нашли несколько сильно обгоревших трупов. Предварительно Исида уже был уверен в гибели агента Ханагаки, - голос дрогнул, не мог Наото сейчас назвать это имя хотя бы ещё раз. - При нём было много личных вещей, в том числе полицейский жетон. Хотя я понять не мог, как он там очутился, и было ли это намёком... Мацуно, я был на вскрытии.

Рука Чифую дрогнула. На его лице исказилась такая боль, что, казалось, он сейчас развалится на части. Его губы шевельнулись, силясь что-то сказать, но не смогли. Тачибана был там, когда медики пытались найти причину смерти, настоящую, а не эту глупость про автокатастрофу. Наверняка всё это видеть было невыносимо, сам Чифую бы не справился. Он уже превозмогал себя однажды с Баджи. Близкий друг Таке отступил, пытаясь вернуть полицейскому свободу и его личное пространство. Для него вопрос был исчерпан. А потом Наото резко перехватил его запястье - сильнее, чем можно было ожидать от скорбящего коллеги, - и прошипел:

- Это не Такемичи. - Чифую замер.

- Что?

- Ты слышал. - Наото отпустил его, отступил на шаг, поправил воротник. - Это. Не. Такемичи. - Чифую смотрел на него, как на сумасшедшего. Как на человека, который отказывается принимать правду. На лице Мацуно мелькнуло что-то жалостливое - мол, бедный дурак, ты просто не можешь отпустить. Но Наото продолжил: - У Такемичи были неочевидные шрамы. Один - от пули, прошедшей возле плеча. Только задело. Я сам его тогда перевязывал. - Его голос дрогнул впервые. - Я очень хорошо это помню, потому что тогда мы были в плохих отношениях. Я мог случайно подставить товарища своим никому не нужным мнением. В тот день я решил, что мои чувства не должны быть причиной для горя.

- Чувства? - переспросил Чифую.

- Раньше я верил, что он бросил сестру из-за глупых разногласий. Конечно, я знал, что что-то такое может произойти после тяжёлой психологической травмы. Но я не думал, что ему тогда было настолько плохо. Я чувствовал к Такемичи лёгкую неприязнь, но теперь всё иначе. Теперь мои чувства стали причиной того, что я смог отличить подмену, - жёстко дал определение Наото. - На вскрытии не было этого шрама. Не было и ещё двух - ожога от мотоцикла, который он получил по пересказам Рюгудзи, его я видел сам, и нескольких свежих, которые появлялись и попадались на глаза во время наших недолгих встреч. Там были другие шрамы, хорошо сделанные, похожие, но не те. Так будто они хорошо знали тело, но упускали контекст.

- Тачибана, - мозг отказывался верить, но факты - они есть факты. - Тогда почему ты не объяснился перед начальством? Тело не Такемичи, значит, он может быть жив и...

- Я не решился это доказывать, - признал Наото. - Потому что если я ошибусь - если это всё же он, а шрамы просто... не заметили, или их повредило при «аварии»... - Он замолчал. - Я не могу так рисковать. Более того, я всё ещё уверен, что в отделе есть их люди. И если смерть Такемичи по какой-то причине разыграна Бонтеном намеренно, раскрывать, что я знаю о подмене, даже глупо. Я не хочу думать, что это бездействие, не хочу предполагать, что Такемичи переживает ад на земле, пока мы верим в его упокоение. - Мацуно прищурился.

- Ты влюблён в него.

Это не было вопросом. Чифую смотрел на Тачибану с уверенностью человека, который тоже однажды кого-то любил. Это обременительно, больно, практически односторонне. Но если Ханагаки жив, у Наото больше шансов, чем было у Мацуно. Наото не ответил. Он просто закурил - дрожащими руками, чиркая зажигалкой несколько раз, прежде чем получилось. Друг Таке стоял там, прерывая уединение детектива, пока они, лишённые в один миг важного источника света, серели, словно под нуаровским фильтром. И всё же теория о нужде Бонтена в подмене тела сотрудника полиции была слегка сырой.

- Ты уверен? - Чифую подошёл ближе. - Или это просто желание, чтобы Такемичи был жив? Я понимаю это, но надежда и правда убьёт тебя только сильнее его смерти, Наото.

- Я уверен, что как минимум тело не то, - чётко, по слогам, сказал Наото. - Оно проработано очень тщательно. Это вызывает сомнения, и уверенность в том, что это Такемичи, его значок, хотя никто не должен был у него его найти... Именно поэтому я никому не сказал. Но я... - Наото смотрел с волнением, словно перед настоящим открытием, - я смог кое-что сделать. С помощью Йоко я отдал на экспертизу образцы тканей и слепок зубов. Результаты будут через неделю, и доктор сравнит их с его медицинскими картами. И ещё - Мори говорила, что в день, когда они не дежурили, пропала более чем часовая запись с коридоров, допросной и площадки перед крыльцом. - Чифую тут же нахмурился:

- Вы пытались взломать систему?

- Пытаемся. Но нужны специалисты.

Чифую задумался. Очень долго его взгляд не покидал одной точки, где-то за плечом полицейского в траурном костюме. На лестнице было тихо - только где-то внизу всхлипывали люди, только сверху доносились шаги уходящих. Если подумать, они уверены в случайности трагедии. Если подумать, снова виноват Манджиро Сано. Чифую выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Представив, что Мичи жив, что им нужно, чтобы помочь ему? Доказать, что тело не его, получить зацепки о произошедшем в тот день, когда пропали записи с камер. Отыскать след и вытащить Ханагаки из петли, в которую этот всеми любимый глупец наступил и был пойман.

- По старым связям у нас есть такие, - наконец сказал Мацуно. - Я поговорю с ними. Эти помогут. - Наото выдохнул. Дым кольцами ушёл вверх, смешиваясь с запахом цветов и дешёвого поминального алкоголя.

- Спасибо, - тихо сказал он. Чифую смотрел на него долго, внимательно. Потом вдруг произнёс:

- Я благословляю вас. - Наото поперхнулся дымом.

- О чём ты?

- Если такой шанс всё же будет, - решил договорить Чифую, и в его глазах впервые за этот день мелькнуло что-то живое, - я благословляю вас с Такемичи.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, больше не оглядываясь. Хотел подышать свежим воздухом, прежде чем вернуться в зал, где хоронили возможно живого Ханагаки. Глупо они поступили, заводя разговор там на лестнице, но к их удаче, они были единственными, кто услышал собственные голоса там. Наото остался один. Он смотрел вслед Мацуно, сжимая дрожащую сигарету, и думал о том, что сегодня не солнечный четверг и мир не рухнул окончательно. Потому что если есть хоть один шанс - он будет цепляться за него ногтями и зубами. Себя не пожалев, он точно сможет спасти Ханагаки Такемичи.

⌛ ⌛ ⌛

Такемичи всё время хочет спать. Желает окунуться в прохладу вымышленного мира, убегая от жары или даже зноя - метафорического, того, что пылает в его груди, вынуждая думать, что вот-вот тебя разорвёт на куски. Но даже во сне нет покоя - там Санзу закрывает дверь, и этот звук отдаётся в позвоночнике глухим щелчком замка. Там он бросает его на холодный металл стола, от которого на спине появляются синяки, или опрокидывает на ковёр, от которого на коленях проявляются ожоги. Там на бедре Такемичи ещё нет бинта, который меняет ему Какучо, чтобы избежать шока жертвы и его истерики.

Ханагаки просыпается каждый раз с мыслью: а вдруг он вернётся? Оставил ли Харучие попытки добраться до Ханагаки, стоило Хитто закрыть бывшего полицейского в своей комнате? Как это делали другие. Но в этот раз Такемичи и правда спит в личных апартаментах руководителя, а не на этаже с проститутками, и охрана тут более лояльна Какучо... Но вдруг сейчас убийца разобьёт окно, переступит порог, и всё начнётся заново: руки, запах, то унизительное удовольствие, которое Такемичи до сих пор не может вытравить из себя. Тот ритм бьющегося сердца под касаниями, пока между ними расползалась кровавая лужа.

Стыдно. Стыдно понимать, что, пусть его больше никто не трогает так недвусмысленно, мысли всё равно повёрнуты в то русло. И тело испытывает напряжение неправильным образом при мысли о насильниках или насилии. Особенно когда он смотрит на сломанную ногу - гипс уже заляпан, под ним чешется кожа. Хотя нет, кожа словно её покрыли мёдом и рой насекомых слетелся, чтобы жалить и поедать: абсолютно вся чесалась и болела. Не только под всеми бинтами, которые на него потратили. И чего ещё добиваются эти ублюдки? Чтобы Мичи на коленях ползал и благодарил? Нога болит при каждом движении, но боль хотя бы понятная. Не то что воспоминания о Какучо.

Какучо молчал целую неделю. Приходил и уходил, бросая сложные взгляды. Так он бесил своим холодным спокойствием, что Такемичи в какой-то момент просто сорвался. Что он тогда сделал? Мысль ускользает, оставляя липкий след стыда на затылке. Кажется, ударил. Или хуже. Тоже прикоснулся - но не так, как надо, не по-человечески, а с какой-то злой, отчаянной потребностью причинить боль, потому что сам задыхался от её отсутствия. Хитто тогда просто в очередной раз ушёл, не ответив на старания пленника. Он выглядел и действовал так, будто уже имел план действий на счёт Ханагаки. Это беспокоило и не давало расслабиться в должной мере.

Кожа зудит. Постоянно. Особенно на внутренней стороне бёдер - там, где привык к чужим пальцам. Риндо, Ран, Санзу... Они оставили следы, которые не смыть. Такемичи чешет до крови, потому что это хоть немного похоже на прикосновение. Ладно бы просто чесалось – но нет. Тело помнит, как льнули к нему, как держали, как гладили. А теперь – пустота, и она сводит с ума. Иногда в такие моменты его посещали три мысли. Совершенно разные в своём наполнении. Он думал о том, чтобы проделать что-то с собой сам или с помощью старого друга, или мечтал содрать кожу. В другой момент он задумывался о том, что ему нужно попросить о помощи. И от каждой идеи становилось мерзко, и пальцы с новой силой счешут кожу, но не вредят больше возможного.

В спальню Какучо входит тихо, как всегда. Он бросает взгляд на постель с кучей одеял и простыней, не понимая, как в этом можно спать. Такемичи сидит на постели в одних трусах, простыня сбилась набок, пальцы скребут бедро – уже до красных полос, кое-где выступила сукровица. Хитто не может его ругать за это. Не ведёт себя излишне правильно, не трясёт, хватая за плечи, не просит остановиться. Как и всегда, он всё делает так, чтобы ему не пришлось тратить больше времени или погружаться в ситуацию. Просто берёт за запястья – твёрдо, но не больно - и прекращает это. Ханагаки окидывает его раздражённым взглядом, пока разные глаза не намекают ни на что.

- Прекрати это. – Голос ровный, безжалостный в своей спокойной заботе. Какучо не двигается с места, стоит подобно изваянию, держится напряжённо, но с виду безразлично.

- Кожа не перестаёт чесаться. – Такемичи даже не пытается вырваться, оставаясь в руках своего смотрителя. Устал. Потерял в весе, психологически и не имеет представления, что же будет дальше. – Мне нужно как-то это исправить. Справиться самому. Нужно прекратить эти ощущения.

Какучо смотрит на круги под его глазами, на бледность, на дрожащие пальцы. Кошмары. Точно кошмары. Он не спрашивает – он уже знает. Он помнит про отказ от еды и воды, как ему пришлось насильно преодолевать это и ставить капельницу Такемичи из желания никого не подпускать к нему. Помнит, что на ночных дежурствах, лёжа на диване, он замечал, как фигура, укутанная в одеяла, замерзала. Как Такемичи то и дело становилось плохо при виде своих травм. И как он тогда в ванной принял не верное решение, как показал наглядно, какую ошибку совершил Какучо. И тот просто говорит:

- Подожди. – Так будто Мичи со всеми своими травмами мог покинуть комнату, уйти дальше двери на замке.

Сам руководитель уходит и возвращается с баночкой мази, не долго отсутствуя в жизни героя. В этот раз у них что-то вроде перемирия, и Ханагаки подпускает его ближе. Запах травяной, чуть горьковатый, распространяется между ними. Какучо садится рядом, выдавливает на пальцы и начинает втирать – медленно, методично. Сначала бёдра, потом голени, потом живот, поясницу. Такемичи замирает на мгновение, а потом... предательски льнёт к этим рукам. Глаза полузакрыты, дыхание сбивается. Тело наконец получает то, чего требовало: касания, тепло, силу. Это почти как массаж, лечебная процедура для натруженного и больного тела. Почти ласка.

Почти. Словно они под действием заклинания, гипноза или ещё одного любого способа затуманить человеческий рассудок. А потом Такемичи ловит этот взгляд. Просто поднимает свои голубые озёра на друга детства, замечает и чувствует. Слишком внимательный, острый и хищный. Слишком понимающий. Слегка похожий на те, что бросал Ран. Каждый раз после этого он играл с ним в игру под названием «выбери меня». Ставил перед выбором, а когда жертва не хотела или не решалась выбрать, он оборачивал всё так, что во всём произошедшем виноват Такемичи, его неспособность соответствовать ожиданиям. Это всегда приправлялось нежностями и похвалой, когда он выбирал верный путь, чтобы словно у собаки Павлова закрепить рефлекс. И паника накрывает с головой теперь.

- Не надо, - хрипит он и пинает Какучо в грудь – со всей силы, на какую способны сломанная нога и истощённое тело. Тот отшатывается, но молчит. Только руку прижимает к ушибленному месту. – Лицемерный подонок, - выплёвывает Мичи. Но словно не к Хитто обращено это выражение, взгляд отводится от него. – Ты такой же. Все вы такие.

Это всё могло бы перерасти в настоящую истерику, если бы Хитто не отвернулся и не отошёл от Таке на какое-то время. Успев успокоиться, шатен замечает, что Какучо не оправдывается. Молчит. Не делает резких или даже плавных движений, не уходит, как обычно. И смотрит на место рядом с зеркалом... Недавно его оформили так, чтобы Такемичи даже сдуру разбить его не смог. Да, первые дни он крушил мебель, даже если потом часами не мог двинуться, оставаясь бессильным. Какучо смотрит на тумбу, где лежат обычные рядовые принадлежности, как и гребень. Потом он тихо спрашивает у Ханагаки, который даже дышать стал тише за последние минуты:

- Волосы расчесать, позволишь? – звучит тихо и вполне обычно... Не обращая внимания на то, что Какучо всё ещё не повернулся лицом.

Такемичи кривится, но кивает. Позволяет. Подпускает так же близко, забывая о том, что недавно жирная кремовая субстанция на пальцах, что втирали её в кожу, привела Мичи к ужасу. Как и о том, что ему незачем быть опрятным, когда всё, что он делает, - спит, ест и ходит в туалет. Моет его по-прежнему Какучо, беспокоясь, что конструкция ванной будет походить для Ханагаки на гроб, если оставить его одного. Прикосновения к голове более безопасны, и Таке не может лицезреть взгляд мужчины, который всегда провоцирует его устроить скандал на якобы ровном месте. Потому что с Какучо капризы не смертельно опасны...

Пока гребень скользит по спутанным прядям, пленник замечает - под рубашкой Какучо что-то твёрдое. Оружие? Нож? Тогда, в ванной, он думал, что у Хитто просто... ну, в общем, выпирало под штаниной. Лучше бы это было оружие в тот день. Какучо перехватывает взгляд. Хмурится. Закончив с волосами, встаёт, идёт к гардеробу и протягивает Такемичи свои вещи - мягкий свитер и штаны. Такемичи без злобного выражения натягивает свитер - тонет в нём, пахнет Какучо, досадно приятно. А штаны отодвигает.

- Почему? - спрашивает Хитто.

- Всё внизу очень болит. - звучит вполне очевидный ответ. И пусть с той встречи, когда Санзу набросился на него, прошло трое суток, Такемичи всё ещё больно и неприятно. - Не хочу касаться ягодиц. Вообще. - И дело не в том, что он травмирован и поэтому всё внизу воспалено. А потому что там тоже есть странный зуд, который едва утихал. Мичи даже начал подозревать, что ему давали наркотики на постоянной основе. Какучо молчит секунду. Потом вспоминает:

- Я так и не привёл врача за неделю. - Он делал всё сам: от перевязок до обработок и ухода. В каком-то смысле руководитель Бонтэн эксперт, но всё ещё не медик. И в области, в которой Таке нужна помощь, он сделать этого просто не мог. Хотя, явно, за ним в этом плане раньше ухаживали. Он даже побрит в некоторых интимных местах, вспоминает Хитто. - Надо осмотреть твою ногу на месте раны и руку тоже. - О другом он просто нагло не упоминает, хотя точно вынудит врачей проверить.

- Не доверяю никому здесь, - отрезает Мичи. - Особенно тебе. Поэтому не нужно никаких людей сюда приводить. Лучше дай отсюда выйти. - Впервые Ханагаки настолько прямолинеен. И его защитнику это не сильно приходится по душе.

- Никакого доверия ко мне? Ты даже Санзу доверяешь, - в голосе Какучо прорезается холодная злость. - А теперь, что бы я ни пытался для тебя сделать, ты уверен, что это во вред. Я был достаточно терпелив, Такемичи. Но не думаю, что заслуживаю того, что ты проделываешь в отношении меня. Почему бы тебе не понять, что он и я - разные люди? Почему ты просто не можешь переждать бурю в безопасности? Это толкает меня на мысль, что, говоря о тебе, Санзу всегда был прав.

- Санзу - манипулятор, - Такемичи усмехается, но без веселья. - Но ему часто можно доверять, пока рассудок помутнён. А ты всегда трезв. Кроме того, ты веришь ему, Хитто. А это значит... что мне некому доверять в своём положении. Вы всё равно что-то замышляете. Что-то, что мне не понравится.

От Какучо не стоит ждать ответа, когда он просто уводит взгляд в сторону и вовсе отворачивается от Ханагаки. Мичи и не ждёт. И тут жалеет. Сейчас бы узнать, что они задумали. Любая информация - шанс сбежать. А он спугнул. Раздробил небольшое заблуждение Какучо о беспомощности пленника. Такемичи сжимает губы, падая на постель снова. В одежде похитителя и в его комнате. Нога болит. Голова тоже болит... Он определённо безнадёжно ждёт чего-то от этого спасителя. От своего судьи. А что за наказания вынесут ему Хитто и Санзу на пару?

- И долго ещё я буду терпеть это на своей ноге? - Вопрос обращён к самому себе или к пустоте.

- Минимум месяц, Такемичи.

Месяц. Целая вечность. Но как только сможет ходить - снова выберется. Теперь Ханагаки никому не поверит. Ни единому слову, ни единому прикосновению. Чтобы он ещё доверился кому-то, кто стоит в тени. Если и доверять, то только тем, в ком будет полностью изначально уверен. Но... Разве Санзу не лишил его личности? Если просто так прийти на порог к Наото или ещё кому, не напугает ли это их? Да и что, если его близкие пострадают сильнее, чем уже есть? Сколько потерь перенесёт ещё Кен? Сколько пренебрежения чувствами вытерпит Инупи? Как часто Чифую будет ещё жалеть?

Только как это сделать, если Какучо стал ещё бережливее? Запирает, наблюдает, не оставляет щелей. Буквально душит своим присутствием. Тут нет ни наркотиков, чтобы затуманить рассудок, ни оружия, ни сообщников. После постели не с чем играть, вроде того, что Мичи хотел провернуть с троицей прежних своих тюремщиков, - здесь вообще никого нет. Такемичи почему-то уверен: у Хитто стоит сигнализация на каждом окне и камеры в каждой комнате.

Он закрывает глаза. Кожа снова чешется. Но просить нанести мазь снова у лицемерного подонка он не станет. Не сегодня.

⌛ ⌛ ⌛

Те, кто знают её, скажут: Йоко Кацуки, доктор психологии, красивая женщина, потерявшая супруга и оставшаяся верна своему выбору. Милая, добрая, но слишком проницательная, чтобы подпускать её ближе. В молодости она и подумать не могла, что окажется вынуждена покинуть дом, в котором так долго жила. И сейчас Йоко-сан перебирала вещи с полок, но делала это механически, будто её руки жили отдельной от разума жизнью. Ранее она не была неряшлива, но казалось, что теперь в её жизни нет никакого порядка. Или не казалось, потому что намёков на это на самом деле слишком много, чтобы игнорировать.

Хрупкий предмет буквально выпал из её пальцев, на которых обычно был виден женственный, чуть игривый маникюр. Теперь этого не было. Она была мрачна - той глубокой, возвышающейся над жизнью мрачностью, когда внутри не остаётся ни злости, ни слёз, только пустота. И это та пустота, от которой не избавиться просто, поменяв ракурс своего предвзятого взгляда. Но стоило взгляду неосторожно упасть на старую коробку, как пустота взорвалась образом: маленький мальчишка с голубыми глазами - её Такемичи. Сын любимой подруги, которого она может больше не увидеть, который...

Который буквально так много умчался. Испарился, оставив за собой реки слёз. Женщина отбросила коробку прочь. Ей хотелось прекратить этот круг от апатии к глубокой печали, чтобы наконец не слышать в своей голове голос, упрекающий её, вытаскивая из памяти все сделанные ею ошибки. Кацуки, дрожа, обняла себя, теряя самообладание и понимание пространства и времени. Всхлип вырвался горьким, непослушным комком, и она торопливо вытерла красное, распухшее лицо. Нельзя было сейчас раскисать, пока кто-то крошечный и растоптанный нуждался в помощи. Даже если для Йоко это будет концом.

Но пока для неё в этой тишине есть только горе матери, у которой никогда и не было этого ребенка. Комната будто издевалась: на полке стоял цветной снимок отдела, где она застыла с коллегами, а лицо Такемичи среди них выделялось почти болезненно - живое, смеющееся, настоящее. А вот фотографию Исиды Акиры - разбитую - она отодвинула подальше, к стене, как ненужный стыд. Сжав подол платья, Йоко поднялась и убрала оба снимка в дальний ящик письменного стола. Она переезжала через три дня, и всё это либо отправится в урну, либо останется с ней как груз прошлого. Так было нужно.

Но руки всё ещё дрожали, когда она вдруг вспомнила об Акари. Матери Такемичи. Женщине, которая больше года не брала трубку. И всё же Йоко развернулась к записным книжкам, перебирая имена. Надежда была хрупкой, как старая бумага: может, Акари сменила номер? Может, она просто не хотела никого слышать, но сейчас... Решение, принятое из впихнутых в раз чувств, сомнительное и вероятно сделает Кацуки только хуже. Но она словно насекомое всегда повторяла удары об светильник, желая обжечь крылья искусственным солнцем её тёмного мира. Горько, как полынь.

- Кто это? - голос Акари не изменился совсем. Такой же ровный, спокойный. Чужой. А ведь раньше...

- Это я. Йоко. - Прозвучало так чуждо. Но скоро её повторение стало ещё более коварной ловушкой восприятия.

- Йоко? - удивление, но не радость. Никогда больше они не будут родными, никогда не спасут дитя, которого пылко любили материнской искренней любовью. Потому что они обе виновны. Им не нужно обращаться к судье для обнажения этой вины. - Почему ты звонишь мне? - Йоко замерла посреди гостиной, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Дар речи будто пропал, и только небольшое мычание в трубку. А потом взгляд зацепился за коробку, которую она получила, и материалы, что пришлось изучить сквозь слёзы, и прорвалось:

- Ты серьёзно? - зло переспросила Кацуки. - Всё это время, пока ты жила лучшую жизнь и строила карьеру, ты хоть раз интересовалась своим взрослым сыном? Тебя ничего не беспокоило? Ничего?! - Голос всё повышался, пока не сорвался на особо громкой ноте. - Господи, Акари, как ты можешь?

- Не истери, Йоко, я не намерена слушать претензии от тебя. Объясни. Иначе я брошу трубку. - Прозвучало так угрожающе, словно от этого разговора зависела жизнь подруги Акари. Но это было не так. И это почему-то принесло доктору Йоко спокойствие. Она просто не получила никаких известий, верно?

- Ты даже не подумала, что это странно? - Вопрос прозвучал спокойнее, но не без укора. - Что больше не нужно поставлять Такемичи лекарство? Ты с самого начала...

- Йоко, - голос Акари стал жёстче, - я много лет не делаю этого. - Кацуки замерла снова, сжав своё платье. Что Акари имела в виду? У неё же всегда была телеграмма и препараты, которые Йоко давала Такемичи, потому что доверяла его матери хотя бы в этом. Но она не передавала их? Что это значило? Кто тогда поставлял препараты для Мичи? - Такемичи полностью здоров. Прекрати нагнетать. Мой ребёнок здоров, слышишь?

- А ещё мёртв. - Тишина. Такая плотная, что заложило уши. Как погружение в батискафе на самое отдалённое дно морского ущелья. И всё больше Йоко понимала, что проблема Акари не в её холодности и чёрствости, а в безразличности к людям. Ведь она могла бы узнать об этом, если бы не продолжала игнорировать всех вокруг.

- Что?

- Такемичи похоронили неделю назад. Тебе стоило принять хотя бы один звонок от своей сестры. Прощай, Акари.

Йоко отключила телефон, не дожидаясь ответа, и вырубила его вовсе, чтобы не слышать новых звонков. Очевидно, что именно её начнут беспокоить расспросами, когда она так резко поступила с бывшей подругой. Она не могла с этим справиться. Не сейчас. Не когда трое суток едва находила для себя утешение. Женщина побрела на кухню - за настойкой. Стоило завязать с этим давно, но не сегодня. Сегодня алкоголь казался единственным анестетиком. Чтобы не чувствовать, как земля уходит из-под ног в самый неподходящий для этого момент, она обжигала нёбо, глотая жидкий яд. Пусть она психолог, она всё ещё человек и проявила уже достаточно стойкости, чтобы не винить себя за эту слабость.

Кацуки сделала несколько глотков, когда в дверь позвонили. Неожиданность. Стакан опрокинулся, тёмная жидкость растеклась по столу. Времени, чтобы убрать за собой, видимо, не было, так как гость настойчиво повторил звонок и постучал в дверь. Йоко выругалась сквозь зубы, даже не переодеваясь - в том же мятом домашнем платье - и пошла открывать. По коридору она думала запереть двери в ту самую комнату с коробками и бумагами, но, осознав, что в нормальных условиях никто не станет рыскать в её доме, она прошла мимо к выходу.

На пороге стояли знакомые мрачные лица. Если она правильно помнила, в прошлый раз, когда женщина приняла у себя детективов, они подозревали её в связях с «Бонтэном». Теперь она и сама в себе сомневалась, вспоминая брошенную в разговоре с Акари фразу. Но сейчас важно другое. Приход этой делегации оказался неожиданным, но ожидаемым. Наото Тачибана сегодня не выглядел виноватым - только сосредоточенным. Бедняжка Мори вся сжалась, будто боясь собственной тени. Она явно тревожилась больше коллеги, но после смерти Такемичи в кавычках, оно и понятно.

- Проходите, не стоит стесняться, - Йоко шагнула в сторону. - Чего стоять на пороге? Я всё равно собиралась позвонить вам сама. Уже есть все запрошенные результаты экспертизы. - Женщина была на редкость невнимательна сегодня, замечая странность только теперь, когда вдруг наткнулась взглядом на незнакомца. Молодой мужчина, цепкий взгляд, застывшая поза. Брюнет, довольно спокойный с виду, хотя скорее затаившийся.

- Чифую Мацуно, - представился он. - Я близкий друг Такемичи. И был посвящён в некоторые вопросы насчёт его... гибели. - Она кашлянула в кулак, прежде чем представиться самой. Она никогда сама не видела близких Ханагаки, помимо Наото и других коллег или друзей детства мальчика.

- Йоко Кацуки, психотерапевт Такемичи. И союзник в расследовании Тачибаны-куна. - Кацуки прищурилась: - Но всё же... - начала было она, но Наото перебил:

- Ему можно полностью доверять, Йоко-сан. Ручаюсь сам. Чифую знает о проникновении в Бонтен, и, как видите, ещё никому не стало об этом известно. - Протараторил, или скорее сухо изложил полицейский. - Он помог мне в некоторых вопросах. Сейчас нам нужно поспешить. Йоко-сан, я могу осмотреть полученные результаты? Они ведь при вас? Если...

- Не тревожься, Наото-кун, - выдохнула хозяйка дома, - я получила все данные от очень независимого и должного мне источника. И так же сделала это под видом поиска пропавшего, чтобы якобы отмести факт того, что пропавший и человек с ДНК - одно и то же лицо. Кроме того, анализ был не один. Всё очень хорошо аргументировано. Но только на случай, если нам понадобятся доказательства подмены. Мы всё ещё не можем быть уверены. Пойдёмте со мной.

Они вчетвером неспешно прошли в зал. Женщина сперва обратила внимание на бледную Мори и жестом предложила остальным сесть, подождав её на месте. После вернулась с коробкой, полной чего-то мелкого помимо бумаги и конвертов. Йоко передала два запечатанных конверта - аккуратно, с той болезненной осторожностью, с какой не держат улики. Будто там не заключения экспертиз, а нечто большее. Наото вскрыл первый, пробежал глазами первые строчки... и его плечи чуть расслабились. Это правда было больше чем бумага в его руках.

- Тело не принадлежит ему, - подтвердила Йоко, чтобы Тачибане не пришлось объяснять остальным, что означает этот замудрённый текст. Тот всё равно приподнял брови, видя, что конверт точно не вскрывали ранее, немного позабыв о логике поступков тайных расследований. - Мне предварительно объяснили результаты, когда я просила убрать их из базы данных. Тут и ДНК, и экспертиза слепка зубов, который вы смогли сделать. Пришлось сильно попотеть в поисках его стоматологической карты.

- Спасибо, Йоко-сан... Не знаю, что бы без вас делал.

- Ничего такого, Наото-кун... Кроме того, Наото, - Кацуки запнулась. Взяла второй конверт, пожелтевший и плотный, и посмотрела детективу прямо в глаза. - У меня есть ещё один... я бы хотела, чтобы ты не открывал его. Потому что это никак не повлияет на результат. Вы же понимаете: нам нужно добраться до него. Где бы он ни был. Такемичи нужна помощь. И я проделала большую работу над анализом этого... документа. Но мне было бы неловко, если бы кто-то смотрел это. И Такемичи тоже. Ты же понимаешь, что вопрос его пропажи - не дело, которое может быть доступно общественности?

- Да, - кивнул Наото. - Только это не позволяет мне относиться халатно к уликам. Или доверять всем, даже вам, на слово. Мне нужно знать, что материал, по которому вы проводили свои исследования, соответствует реальности.

- Даже если тебе будет больно? - тихо добавила женщина. Мори не выдержала раньше, чем её старший коллега:

- А что там? Тоже ДНК-тест?

- Там... - Женщина сжала руку на конверте, вспоминая события прошлого более ясно, - много чего. И один важный диск. Именно про него я говорила, насчёт личной информации. Это твоё право решать, как далеко ты готов зайти в своей личной одержимости, Тачибана. - Она протянула бумаги, при этом Кацуки выглядела так, будто закопалась в слишком глубокую яму и теперь не знала, как выбираться без потерь. Детектив просто кивнул, сжав конверт.

- У нас тоже есть продвижение. - Объявил Наото, откладывая раскрытие очередной тайны Йоко. - Мы теперь точно убедились, что Такемичи приходил в участок. С посторонней помощью удалось восстановить взгляд на тот самый день, когда камеры в участке перестали работать. Например, съёмку с соседнего здания - там видно, как очень напоминающий Такемичи парень вошёл в здание и не вышел. Я всё думал, что меня в этом тревожит, пока не понял, что у человека, который работает на Бонтен, не обязательно небольшая должность для наблюдения... Это может быть более важный человек. А теперь... У меня стойкое чувство, что это всё несовпадение. И насчёт этого конверта. Какова вероятность, что там скрыты данные, пропавшие из участка?

Чисаки издала непонятный окружающим звук, пока Чифую удивлённо наблюдал за Наото, который так прямолинейно высказал свои домыслы. Этот парень говорил, что собирался молчать в отделе, чтобы не попасть в ловушку. Но, видимо, причина в личности женщины, которая едва заметно кивнула, соглашаясь со всеми словами Тачибаны. Мори побледнела ещё на оттенок и вжалась в диван. Ей стоило с самого начала не радоваться идее, что товарищ сможет проникнуть в Бонтен. Моральное состояние каждого было на грани с депрессивным расстройством, если бы не одна единственная цель.

- Йоко-сан... - Снова начал Наото, - вы знаете, кто подставил Такемичи?

- Да, - выдохнула она.

- Тогда скажите мне!

- Наото, ты ничего не понимаешь. - Она явно сдерживается, царапая свои кисти. Посматривает на экспертизу в закрытом ею бумажном саркофаге. А ведь без этого можно обойтись. Просто если искать другие зацепки. - Такемичи нужна помощь. Нужна помощь этого негодяя. Как бы я ни хотела отомстить за ту боль, я не могу рисковать им. Иначе этот бедный мальчик так и останется в руках «Бонтена».

- Он у них? - резко спросил Чифую. - Такемичи находится у Май... Бонтен? - Но его от любых других действий остановил Тачибана. Он просто опасался, что в порыве злости Чифую может жестоко обойтись с Йоко. А потом к его поступку присоединилась Чисаки, сжав руку - такую небольшую, но с крепким захватом - прямо на плече Мацуно. И тот отступил.

- Вы были уверены, что он жив? - уточнил Наото. - Именно поэтому не появились на похоронах? И вы уверены, что он не прячется или где-то ещё, а именно в их плену? Они знают о его личности? - Это почему-то пугало теперь детектива сильнее, чем раньше. Как будто он был уверен, что личность Ханагаки - его щит, но ошибся... Хотя не ясно, чего он на самом деле ждал.

- Нет. Только предполагаю, что он жив. - ответила наконец доктор, собравшись с духом, чтобы дополнить: - Потому что составила психологический профиль его похитителя. По собранному на него досье и заснятому материалу. - Взгляд Наото стал твёрдым, а у Йоко иначе - поплыл. - Можешь ли ты поверить мне дословно? Я всё ещё не хочу, чтобы кто-то из вас это смотрел.

- Нет. - Наото покачал головой. - Жизнь Такемичи зависит от моей предвзятости. Йоко-сан, доверьтесь нам. Ваша личность останется тайной. И о их человеке в полиции я буду молчать, пока это может навредить Такемичи. Я не тот человек, кто распространяется или... - начал было он, но Йоко перебила:

- Дело совсем не в этом, Наото-кун. Это травмирует вас всех. И это довольно конфиденциально. Я повторяю это уже так много раз, что тебе всё же стоит дать мне прямой ответ. Как ты хочешь поступить с вещественными доказательствами того, что против твоего напарника... против любимого человека было совершено преступление... Хочешь ли ты чувствовать вину за то, что не смог бы изменить? Я уверяю, что моих данных тебе должно хватить, чтобы составить картину происходящего.

- Мне следует это увидеть самому, - отрезал Тачибана. - Потому что я виноват, Йоко-сан. Я должен знать, за каким Такемичи иду. Как смогу ему помочь... Я хочу ментально быть готов к этой встрече. - Он говорил уверенно, словно это просто дело времени. И наконец это убедило Кацуки.

- Остальные тоже? - Йоко обвела взглядом комнату. - Я не хочу показаться грубой, просто хотелось убедиться. Это можно сделать здесь и... уничтожить его, если такое решение будет принято тобой, Наото. - Тот просто кивнул, потом обратил серые глаза в сторону друга Такемичи. Вопрос всё ещё стоял открытый.

- Я поддержу его, - кивнул Чифую, окинув взглядом Тачибану. Всё же что-то в этой съёмке было не так, раз женщина так отговаривала детектива, даже прибегнув к рассекречиванию чувств коллеги к Ханагаки. Мори тоже кивнула, хоть и бледная как мел:

- Я была очень сурова с Такемичи. Чтобы не остаться неблагодарной скотиной... Мне нужно помочь ему теперь. Я готова. Я ведь даже вынудила Тачибану-сан начать расследование заранее. - Чистая правда просочилась в помещении благодаря слабому и довольно тихому голоску.

- Возможно, я надоедаю вам, но... - Кацуки потёрла своё лицо, готовясь окунуться в грязь снова. Она не могла подготовиться к подобному. Все предыдущие разы - исключительно её сила воли и нужда. - Вам не обязательно это смотреть. Так ничего не поменяется, всё ещё будет трудно выйти на них. Но... Это правда, что вам стоит знать, какие монстры забрали Такемичи. Вы всё ещё уверены? - Но они не отступили. И Йоко сдалась. В этот раз окончательно. - Я поняла. Проходите. Ноутбук в другой комнате. Наото, извлеки диск.

Наото смог добыть его и передать женщине, когда она вернулась с техникой. Был белый день, свет просачивался из-за штор, освещая лица зрителей. Казалось, антураж ничего не имел общего с ужасами. Но то, что началось на экране, заставило мир рухнуть. Раздробив его при этом на множество острейших осколков, копий одного и того же, отражений, зеркальной пыли, попавшей в глаза. Запись была чёрно-белой, зернистой - но лицо Такемичи узнавалось безошибочно. Даже старая примитивная техника могла оказаться подспорьем в сокрытии улик. И она же всё обличала.

Такемичи появился там с падением и тут же встал, словно готовый бороться за свою жизнь. Поза выдавала готовность к нападению. А потом в кадре появился мужчина - с розовыми волосами и странными ранами у губ, будто оскалом. Когда он закатал рукава, Наото похолодел: символ «Бонтена». Татуировка чернела на том месте, на предплечье, а потом рука схватила Такемичи. Там почти не было звука, Йоко даже не собиралась демонстрировать аудиоряд. Пока всё происходило жестоко, но не переходило черту. А один из новых зрителей узнал одного из участников процесса, скрытого полицией в стенах своего же участка.

- Санзу, - выдохнул Чифую, узнавая лицо и даже фигуру преступника. Он едва его на самом деле помнил. Но то, что знал, - что он тихий и далёкий от многих человек... До того дня, как он не встал на сторону Сано в последний раз. Чифую предполагал, что он в Бонтене. И ничуть не сомневался, что тот последует за Майки снова.

И всё же, кроме узнавания, неприятное чувство зашевелилось в мозгу, когда Харучие склонился над Такемичи. А дальше началась грязь. Самая настоящая и липкая. Извращённое сознание Мацуно и в бреду подобного не придумало. А тут всё происходило в реальности и запечатлено на камеры обычно безопасного места. Такемичи бился. Долго сражался за свою свободу и честь, отстаивая её в каждом вздохе. Его били. Ломали сопротивление... Нет, Санзу просто ломал его, дробил, как большой заводской мясорубкой. В нём не было ничего человеческого, пока руки маньяка держали старого друга Чифую. Товарища из прошлого, чёрт возьми.

Такемичи, как бы ни сопротивлялся, всё ещё оставался слабее нападающего. Его схватили за волосы, прижали к столу. Сила, звериная, нечеловеческая. Такая, против которой Ханагаки слаб, а по виду крови на столе он ещё и был ранен. Но это было не всё между ними... То, что произошло потом, заставило Мори вскочить - она выбежала в туалет, и оттуда донеслись звуки рвоты. Чифую вогнал ногти в собственную ногу, до крови, только чтобы не закричать проклятия. А Наото прикрыл глаза холодными пальцами, но смотрел. Он смотрел до конца. Обещал Йоко, что будет смотреть, когда она сомневалась. Когда запись оборвалась, в комнате повисла тишина. Не так... Комната изначально была тише реального склепа.

- Я уничтожу их всех, - сказал Наото. Голос не дрожал. Он наносил прямой выстрел в своём холодном уме. - Даже если за это придётся продать душу дьяволу. Я создам все условия, чтобы эти подонки за всё заплатили. И чтобы они сами потеряли столько же. Пусть это не звучит как официальное правосудие. - Чифую поднял голову в конце этой речи. Глаза горели.

- Нам нужны любые зацепки. Где они могут его скрывать... Чёрт, - прошептал он. - Чёрт, блять. - Я тоже хочу раскромсать их всех. Наото... Ты хороший человек, обещай, что не станешь мстить за это. Такемичи он...

- Я не могу тебе ничего обещать. - Несмотря на слова, Наото улыбался. Сломленный.

⌛ ⌛ ⌛

Я занимался делами. Какие вообще дела у руководителя преступной организации? Большой финансовой сферой обычно занимался Коконой, несколько открытых корпораций принадлежали ему. Медицина и фармацевтика достались Санзу, который и вовсе съехал с катушек ещё с юности. Я чаще отвечал за безопасность, идеологию, внутреннюю армию, поставки оружия и транспорт. И, к несчастью, был почти правой рукой Майки, если бы не Санзу. Спасало то, что Харучие брал на себя всевозможные заботы о нём... и об одном человеке.

И вот... дело с телом Такемичи Ханагаки закончилось: мои люди смогли подкинуть Исиде Акире этого бедолагу, ставшего куклой для работы талантливых гримёров. Настоящий Такемичи всё ещё боролся с болью в ногах и во всём теле и был заперт на этаже этого унылого места, которое стало домом всем главным стервятникам. Я чувствовал: мир организации начал рушиться с того момента, как Такемичи здесь появился. Ханагаки - полицейский, Коити - уборщик. Обе личности были щёлочью и разрушали основание Бонтена. Рушили и меня, постепенно, безвозвратно, напоминая о прошлом.

Я вспомнил молодость. Дождливое утро, когда Майки убивал. Когда Санзу лежал в неотложке, по исходу остальным пришлось разгребать проблемы банды, в которую их втянул Сано после победы. Харучие тогда едва оклемался от своих травм, мало кто знал, что произошло, кроме того, что это связано с Такемичи. Потом я узнал всё - о том, что придётся делать и что произошло. Но уже был слишком сильно погружён, увлечён идеей следования за Майки, становящегося всё более похожим на Изану, словно поглотил его в тот роковой день битвы. С тех пор я закрывал глаза на всё, холодно исполняя его волю.

Первый ублюдок, которого я убил в доказательство своей причастности к «Бонтену», был насильником Такемичи. Никто не знает, но каждый руководитель убил по одному в разное время, просто имена были запутаны в записях, перевёрнуты, стёрты. У кого-то появилась семья. Думаете, это спасло их? Это просто уничтожило и их семьи. Молодые женщины и дети попадали в бордели. Жестокий мир, который они создавали по воле единственного человека. Как легко было прошлым бандитам стать кровавыми маньяками, перекраивать Токио и всю Японию. Как легко было ломать любого на этом пути. Даже того, кого искренне желал спасти.

- Доброе утро. - Оно и правда на удивление хорошее, подмечаем мы с Ханагаки, уставившись на окно. Солнце, хоть скоро будет холоднее, пение редких птиц, в целом сегодня спальня заполнена светом. - Надеюсь, ты смог выспаться, Такемичи.

Шатен встаёт, чтобы молча своим видом приветствовать меня, хотя и недовольно, даже зло. Его вид уже немного лучше. Кроме нескольких новых синяков на кистях. Но я предпочитаю игнорировать это. Рука опускает поднос с завтраком на тумбу. Следующее дело, которое у меня есть, - проверка, нет ли чего-то, что Ханагаки мог бы спрятать в комнате, чтобы это помогло ему сбежать или ранить охрану и себя позже. По-идиотски приходится прочёсывать углы в поисках зацепок, даже забираться рукой под подушку Ханагаки, почти соприкасаясь с ним.

Именно в такой момент Такемичи со всей силы бьёт меня по лицу. Потом понимает, что сил всё ещё точно не хватает, и пялится на свою руку. Это не просто резкий удар без цели и причины. Вчера Такемичи было очень плохо по вине бывшего друга. По моей вине. Всё, что я могу признавать, - это: я не спасатель, я не герой. Присаживаясь перед ним, мои руки хватают его, осторожно, глаза рассматривают места, где они были привязаны к кушетке. Укол сожаления в мыслях просачивается выражением, которое обычно никто не сможет увидеть. Но Такемичи не никто, он видел это выражение уже за сотню раз в этой комнате.

- Прости. - Шепчет тот, кто запер, связывал и ломал дух жертвы. - Так лучше для тебя. Я не хотел тебе зла. Такемичи. Почему ты не можешь поверить, что я не во вред...

- Ты должен был думать об этом раньше. Думать о том, что я тебя уже никогда не прощу.

Такемичи хочет отобрать свои кисти, но... они очень болят: вчера ему под кожу вживили чип. Он сопротивлялся сколько мог. Он даже при изнасилованиях так не боролся. Но что тогда, что сейчас - я стойко переношу обвинения и удары, позволяю вымещать злость, но держу крепко, так, чтобы не выбрался. Почему? Стоит убрать руку, отойти на шаг назад - и Такемичи точно упадёт. Повалится замертво, словно кукла на сломанных шарнирах, бледный и хрупкий. Моя забота - яд, но эта отрава единственное, что, кажется, держит Ханагаки от встречи со смертью. Это страшно.

И теперь Ханагаки почти уверен: в любом месте города его поймают, если не извлечь или как-то не заглушить устройство. В теории он предполагал, каким образом сделает это. Но это значит - он снова какое-то время будет ослаблен. Если Таке это совершит, это просто снова его покалечит, и мне хочется верить, что до такого не дойдёт. Он не так глуп, чтобы не понять, какие методы использую я. Но достаточно недальновиден, чтобы продолжить гнуть линию разъярённого и недовольного своим положением человека. Чего только стоит его недовольное выражение.

- Моя жизнь - чёртово дерьмо, и все, кого я знаю тут, - полные ублюдки. Ненавижу вас всех, слышишь, Какучо? - Плевок в самую душу, это то, что пленник использует на новом смотрителе, спевшемся с Санзу. Но только из веры в то, что я никогда не переступлю черту. - Чтоб тебя собаки загрызли. Ты просто переплюнул всех их. Ран, Риндо, Санзу и... - Но это на самом деле не значит, что моего терпения хватит навечно. Не выдержав, я толкнул ещё не окрепшего Такемичи, нависая над ним, удерживая на постели. Я начал говорить зло:

- Переплюнул? Переплюнул тех, кто насиловал тебя целый месяц? Растаптывал твою гордость? Бил, калечил, принуждал, опаивал? Хуже наркомана, который сломал тебе ногу? Хуже тех, с кем ты работал всё это время, видя тот ад, что они создавали? Хуже убийцы?

Нет. Я и он это знаем. Поэтому Такемичи ведёт эту игру так открыто, так надломленно и бесчестно. Он верит в совесть Какучо Хитто, которого давно уже нет внутри этой оболочки преступника. Пальцы едва сжимают руки, потому что у Такемичи жар и врачи просили не вредить. Хотя это они выполняли приказ. Они даже не думали, что ломают надежду раненого зверя, скрытого в этой клетке. У Такемичи и правда ужасная судьба, пусть Хитто видел и похуже. Но он не может не сочувствовать. Именно поэтому он не допустит, чтобы им пользовались, чтобы Санзу его снова тронул или ещё кто-то. Он позаботится об этом... Вот только злость берёт верх.

- Такемичи, если исходить из твоей последовательности, я должен сейчас спустить твои штаны и вместо того, чтобы позволить исцелиться, разодрать всё в кровь. Должен оставить след, клеймить, обездвижить полностью, испытать на тебе несколько новых наркотиков, чтобы ты испытывал не только зуд, но и ёбаную нечеловеческую жажду. Позволить тебе подсесть. А в конце ты был бы рад, что родился парнем и я не могу сделать больше. Хочешь этого? Хочешь?! Я говорил: не заводи насильников. Не провоцируй и меня, мне уже надоедает... Ты же сам дрожишь весь.

Видя его испуганное личико, сразу погружаешься в чувство вины. Уж слишком опасно смотреть в огромные голубые глаза, видеть, как подрагивает нижняя губа, и как его всего пробивает на тряску. Поэтому я приподнимаюсь сам. Невольно оглаживая плечо, с которого съехала одежда. Такемичи я тоже приподнимаю. Как бы в извинение. Вина - такая сырая и скользкая, хуже того, что я и Такемичи знаем о моей реакции на факт насилия над Мичи. С того дня, когда я увидел его под Харучие, это становилось мрачной тайной. Но сегодня так себя вести нельзя. Таке уже до смерти напуган.

- Такемичи. - Звучал виноватый тон. - Сегодня все за пределами офисов. Ты хотел бы выйти ненадолго? - Голубые глаза при новом взгляде загораются, сияют раньше той пустоты и выжидания. - Только на этом этаже. Я могу отвезти тебя на коляске или просто помочь выйти. Больше я этого предлагать не буду. Ты хочешь? - Такемичи приподнимает голову, сомневается, но тянет руку:

- Можно костыли?

Мне хочется ответить другим жестом, взять эту маленькую ладонь в свою. Сжать не крепко, а ощутимо. Пусть он и мужчина, пусть он и друг детства, и самый настоящий лидер и боец... Больное воображение рисует его хрупкой вещью, которой легко воспользоваться. Буквально желаемый, только потому что оказался слабее и подвергся рабскому заточению. Для преступника это питательная добыча. Поэтому я отхожу подальше. Взглядом огибаю спальню, что похоже на очередную проверку. А поворачиваясь к выходу, бросаю только лаконичное:

- Я приду, когда всё доешь. - Взгляд заостряю на подносе с виноградным соком, бутылкой воды, кашей с фруктами: ничего жирного, ничего слишком твёрдого или острого. - Это меньше обычного. Нет смысла тратить еду впустую, верно? Приятного аппетита.

Я ухожу, покидаю Такемичи, оставляю там за несколькими преградами. Харучие больше до него не дотянется... Но иногда я думаю, что это только пока Мичи под моим надзором. Стоит увести взгляд, и хитрый лис откусит добротный кусок от героя. И даже эта идея о помещении Ханагаки в учреждение кажется опасной. Что если Санзу решит навещать его в тайне, когда будет всякий раз прикрывать это отъездом? Что если Майки убьёт Санзу, узнав о ситуации, и сам решит прикончить их всех и Ханагаки? Что если Харучие расскажет о месте, где спрячут Такемичи, другим сообщникам? Что если Такемичи подвергнется жестокости и со стороны врачей, и со стороны больных?

Мне надоедает об этом думать. Хотя мозг всё время подкидывает яркие картинки, хоть это и неправда, и у меня недостаточно хорошее воображение. Было. Теперь точно лучше прежнего. Или это просто образ Таке такой яркий, что всё решает реалистично подстроиться и разыграть сцену для одного зрителя. Вопросов много, дел не меньше, потерь предостаточно. Радовало то, что Такеоми и Канджи ни к кому не лезут обычно и теперь, и вовсе дистанцировались. Коко занят собой, а Хайтани я отослал к Майки. И только лишь Харучие маячил вокруг, загадочно исчезнув в эти два дня.

⌛ ⌛ ⌛

Когда Какучо уходит с такими словами, это вынуждает Таке просто накинуться на еду - ему правда стало не хватать сил даже на дыхание, только на лёгкое сопротивление. Что-то болит в левой руке, кисти тоже стёрты в кровь - пока ремни удерживали его на операционном столе. Какучо в белом свете походил на ангела. Ангела смерти. Тогда зрение было расплывчатым, Такемичи не понимал, кто точно перед ним, так как сперва ему вкололи анестетик... Возможно, у него даже началась лёгкая аллергия, потому что простая операция прошла с некоторыми сложностями. И Мичи даже подумал: вот настолько глупа его смерть.

Но он жив. Вернулся в комнату и даже вмазал Какучо какое-то время назад по лицу. Отстоял своё право злиться. И облажался, стиснув зубы от страха. Страх разочароваться в этом человеке ещё сильнее так глубоко въелся под корку мозга. Не иначе стал частью личности Ханагаки. Если подумать, сейчас был бы идеальный день для побега: никого вокруг, появились силы, и чип мог бы сбоить первое время, а ещё сейчас его легко нащупать и вырезать. Но на деле всё это было обманчивой иллюзией. Выхода нет. Пока нет, но потом он точно может появиться, а сейчас стоит подождать.

Такемичи доел. Он даже вкуса не почувствовал, был рад, что не стошнило от этого сгустка пластика и кислоты. Пищевые добавки - он предполагал, что Какучо добавляет жидкие витамины в воду и порошки в еду, которую Такемичи всё же съедал. Если бы ситуация была другой, Такемичи сказал бы, что это очень трепетная забота о нём. Но это ад и лицемерие. Он добавлял их, чтобы восстановить силы героя, но стоит тому устроить первый побег - и у ноги замкнётся цепь, как в первый день, что был предупреждением на потом. Я Какучо Хитто, могу сковать тебя цепями. Наверное, так Ханагаки представлял этот жест.

Спустя время, которое он отвёл на лёгкое усваивание, Ханагаки одевается свободно. Лёгкий свитер, длинные штаны. В один день ему кажется, что тело зудит и сжимает одежда, в другие ему страшно быть более обнажённым, чем позволительно в его голове. Но сегодня Таке слишком воодушевлён, чтобы тело снова болело и чесалось, ровно тогда заходит он. Это подтверждает догадку: где-то есть камеры. Потому что иначе, как бы Какучо так хорошо подгадал время, когда его пленник поест, переживёт стадию лености и накинет что-то для прогулки? Мысленно Такемичи ставит целью найти их... Позже.

- Я поддержу тебя, - Хитто передаёт новую опору в руку сидящему Такемичи, который неуверенно сжимает пальцы на ручках. Для него, которому приходилось ползать и прыгать на одной, опираясь на стену, это радостное событие. Но...

- Мне кажется, что я упаду, - шатается тот с непривычки, тут же подхваченный сбоку.

- Поймаю. Просто не спеши. - Утверждение, даже пророчество на такой случай. Такемичи не может ничего, кроме как проявить доверие к Хитто. И да, он поддаётся - наивно или расчётливо, абсолютно не важно. - Уже лучше. - Оценка не выдуманная, потому что через пару шагов у шатена выходит двигаться самостоятельно. Быстро это становится привычным, происходит адаптация. И тайно голубоглазый рад, что не позволяет себе привыкать к Какучо. - Скоро совсем нормально ходить сможешь, Такемичи.

- Куда? Ты не сказал, что будет потом. Ты уже очень долго молчишь о моём будущем.

- Просто закрой эту тему.

Мичи передвигается с усилием, отдыхает на каждом третьем шаге. Немного расхаживаясь по территории спальни, он даже не думает о выходе, а потом его лицо изменилось лёгкой паникой, когда открыли эту тяжёлую широкую дверь. Снаружи всё виделось враждебным, но всё было тихим - пустынные коридоры. Только усилием воли Такемичи смог справиться с накатывающей паникой, предотвратив тем самым одну из возможных панических атак. Таке смог пройти по мягкому ковру к самому дальнему окну. Там был выход на балконы... Но... Какучо схватил Такемичи за локоть. Паника проявилась на лице. Такемичи понял быстро.

- Просто открой окно. - Попросил Ханагаки, видя, что его не желают пускать на открытую для пагубных манёвров местность. Никто желающий жить не сиганул бы с высоты за стеной дома. А Мичи, несмотря на всё, держался за жизнь, толком не уверенный, что его способность всё ещё активна. - В твоей комнате недостаточно свежего воздуха. Мне всегда его там не хватает.

- Там хорошая климат-система. - Парирует для вида Хитто. Он даже толком не смотрит на друга детства. По крайней мере, после того, как продемонстрировал тревожность и понял, что это было заметно.

- Мне не нравится. - Какучо пришлось заткнуться.

- Прости. Сейчас открою.